В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

* * *

Через полчаса Браташ уже был с Соколовым в кабинете первого секретаря обкома Иллариона Степановича Буянова. Был здесь и Аркадий Денисович Ганин.

Буянов медленно вышел из-за стола, пожал Браташу руку, сдержанно, с достоинством. Сбит плотно, лицо с нездоровой желтизной, заостренный череп не брит, побежала по нему редкими перелесками черная щетинка.

Ганин, наоборот, выглядел импозантно, почти картинно: полное лицо здорового, жизнерадостного человека, тщательно выбрито, волнистые черные волосы, пробитые сединой, хорошо причесаны; что-то было в его внешности от актера, которому сам бог велел играть героев-любовников.

— Прошу вас, — степенным жестом Буянов указал на кресло, медленно прошел за стол. — Так, значит, поманило сибиряка в ситцевую Азань? Только учтите, если поманила вас именно ситцевая Азань — глубоко ошибаетесь: она уже давно сняла свой ситцевый сарафанчик и такую кольчугу из железа надела — вон они, трубы заводов дымятся, — кивнул в сторону окна. И вдруг спросил: — Вы как будете действовать... еще больше сшибать молодым гениям мозги набекрень или, наоборот, постараетесь кое-что выправить?

— Если это экзамен, то разрешите вытащить второй билетик, — одолев некоторое замешательство, решил отшутиться Браташ.

— Но у вас исчезнут шансы на пятерку, — не без вызова предупредил Ганин.

Браташ слегка пожал плечами, промолчал.

— Хорошо, вот вам второй билетик, — сказал дружелюбно Буянов. — Почему вашего брата за границу так тянет? А в глубинку, — впрочем, какая уж тут глубинка, наша Азанщина, вот она под боком, столица, — и вожжами не затащишь... Отчего это?

— Очень надо советским писателям ездить за границу, — осторожно возразил Браташ, как бы прикидывая: не втянут ли обстоятельства его в ненужную в данном случае дискуссию?

— За впечатлениями острыми, за материалом? — спросил Ганин таким тоном, будто давал понять: ну, я сейчас закушу удила. — Или в родной стране уже ничего не волнует?

— Нет, зачем же, — уважительно возразил Браташ. — Нам туда ездить надо для идеологической схватки с врагом, для контактов с друзьями. Ошибаются те, кому кажется, что поездки писателей за границу — увеселительные прогулки...

Буянов покивал в знак согласия головой и мягко спросил:

— Сами-то вы за границей бывали?

— Бывал. Лейтенантом до Вены дошел в войну. Больше не доводилось.

— Я ведь почему об этом... Завелись и такие, которые ищут там признания. Как же! Похвалил сам фон Бомбах! Если «Правда», «Известия» похвалили, — это так себе, провинция, понимаете ли, расейская. А вот фон Бомбах в Бонне статейку бахнул — чудо свершилось, наступило мировое признание! Тьфу ты, господи, боже мой!..

Буянов мгновение-другое смотрел на Браташа, видно, хотел понять, разделяет ли он его возмущение. Взгляд по-монгольски узких глаз прямой и требовательный.

— Да мы же кровью своей на стенах замков всех этих фон бомбахов написали о том, что спасли от фашистской чумы человечество! Вот и получили от всего человечества признание на все века вопреки яростному сопротивлению фон бомбахов! Они стреляли в нас! И это у них сейчас вымаливать — выдай мне, господин хороший, мой барин добрый, аттестацию на всемирное признание?

Браташ поймал себя на том, что невольно залюбовался Буяновым.

— Ты мне лучше у знатной доярки, у Дарьи Комарковой, поищи признания. Пусть-ка она проверит в поэмах, романах твоих... кровью твоей они написаны или там слюни честолюбца, который о славе всемирной и днем и ночью бредит.

Зажмурив глаза, Буянов постоял мгновение неподвижно, крепко потер затылок.

— Вы бы с этой речью да у нас на писательском пленуме, — сказал Браташ.

— Лучше бы вам на пленумах наших кое к чему прислушаться, — расположительно посоветовал Буянов.

— Очень надеюсь на такую возможность.

— Я думаю, что вашу квартирную проблему решить мы сумеем, — осторожно пообещал Буянов. — Не сразу, конечно, через месяц, два, три...

— Была бы перспектива.

— Считайте, что такая перспектива у вас есть, — уже твердо заверил Буянов. — Только совет... не зазнаваться, не задирать носа. А то иной из вас будто орел, в небеса взлетает, а потом в лужу — шлеп!

Произнес это Буянов в полушутливом тоне и, похоже, удивился, что Браташ принял слова его отчужденно.

И когда писатель ушел, Илларион Степанович сказал, больше обращаясь к Соколову, чем к Ганину:

— Кажется, я сплоховал маленько. Не знаю человека, и такие советы...

— Да вы что, Илларион Степанович! — изумился Ганин.

— А вот то, то самое! — Буянов ткнул пальцем в сторону Ганина. — Поучаем, налево, направо. Элементарную бестактность в норму возводим. Вот будь этот писатель понаглее... мог бы и поддеть под ребро: случается и с вами, ответственные товарищи, — в небо орлом, а потом в лужу.

— Ну да пусть бы он брякнул подобное! — воскликнул Ганин и рассмеялся, представляя себе невероятный случай.

— А что? Может, я после этого приказал бы тебе: садись в машину вместе с уважаемым товарищем писателем и осмотри все дома, готовые к сдаче, найди три, минимум две комнаты отдельной квартиры, желательно в центре.

Ганин опять рассмеялся.

— Ну, Илларион Степанович, и развеселили же вы...

— Развеселил? — Буянов внимательно посмотрел на Соколова, застывшего в напряженном молчании: этот, кажется, понимает, что речь идет о вещах куда более серьезных. — Ну коль тебе так весело, то, прошу, сделай все это под веселую руку...

— Я не понимаю, — несколько смутился Ганин.

— Посади писателя с собой в машину, найди квартиру, согласуй с горисполкомом. В шесть доложи, на чем остановились. Это ему в награду за такт и терпение, а то ведь мог в ответ и поддеть под ребро.

Ганин какое-то время смотрел на Буянова с надеждой, что все-таки тот шутит. Наконец понял, что это действительно приказ, тихо сказал:

— Хорошо. Будет исполнено. Только я считаю решение ваше, мягко говоря...

— Можно и не мягко. Ну что же ты? Врежь мне, коли чувствуешь, что я самодурика выкинул.

— Эх, Илларион Степанович! — тяжко вздохнул Ганин и вышел из кабинета с оскорбленным видом.

— Видал ты его... оскорбился. — Буянов кивнул головой на дверь. — Даже поспорить отчаялся, конечно, с оговорочкой «мягко говоря». Не от тебя ли своеволием заражается?

Соколов не выходил из напряженного молчания, чувствуя себя словно в затяжном парашютном прыжке.

— Молчишь? Видно, догадываешься, с чем я