В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

насмешливо сказал Буянов. — Когда-то у него здорово с пионерской работой получалось. А тут, брат, дяди бородатые, а не пионеры, такое с трибуны понесут, что у нас с тобой кровь из ушей польется.

«Зато уж всю правду выскажут», — мысленно возразил Соколов, а вслух все-таки сказать не решился. С тоскою подумал: «Да черт с ним, с психологическим опытом. Вполне может быть, кто-нибудь такое напорет, что беды не оберешься».

— Хорошо было бы провести совещание, на котором действительно ни одной речи по шпаргалкам, — мечтательно сказал Буянов. И вдруг ткнул пальцем в Соколова. — Ну, так чего же ты молчишь?! Давай отстаивай, защищай свою идею, я, что ли, должен за тебя стараться! Повеяло от человека свежим ветерком и тут же на тебе — скис!

«Ну вот тебе новый поворот, не человек, а шарада», — подумал Соколов, а вслух сказал:

— Но если пустим в ход шпаргалки Бугрова, то совещание мастеров наверняка скиснет. Удивительная у человека работоспособность, за один день сочинил речи на полсотни ораторов.

— Так они же у него на конвейере. — Буянов насмешливо повел рукой, как бы показывая на ленту конвейера. — Помните, как он выкрикивал лозунги на демонстрации? — Набрал в себя побольше воздуху, выбросил вперед руку и громко, изображая заведующего отделом промышленности, воскликнул: — Да здравствует советская молодежь! Ура-а-а-а-а‑а! — Тянул Буянов «ура», как это делал обычно Бугров, очень долго, с подвыванием. — До невозможности комично звучит. Кстати, запомните, чтобы больше он с трибуны не завывал, а то люди смеются. — Нажал кнопку, сказал секретарше: — Позовите заведующего отделом промышленности, да пусть прихватит материалы по совещанию мастеров...

Бугров явился незамедлительно.

— А ну, Бугров, зачитай с ходу речь мастера с электролампового Татьяны Кудрявцевой, — попросил Буянов, а сам даже вышел из-за стола, присел на стул, чуть ли не посреди кабинета, положил ногу на ногу с видом члена жюри, которому предстояло выслушать актера.

— Она выступать не будет, — сурово ответил Бугров. Голос у него был густой, басовитый.

— Это почему же она выступать не будет? — Полюбопытствовал Буянов, чуть склонив голову набок.

— Показал ей речь, говорю: поправь, приведи в соответствие. Она и постаралась, все перечеркнула и такое написала!.. — Бугров безбоязненно глянул в сторону Соколова: — И вы еще хотите, чтоб мастера шли на трибуну без всякой подготовки?

— У тебя первоначальный текст речи Кудрявцевой есть? Тот, который ты сочинил.

— Копия, Илларион Степанович, сохранилась. Вот она.

— Читай! — Буянов размашисто махнул рукой, словно командовал «огонь!».

Уже чувствуя подвох, Бугров смущенно прокашлялся.

— Товарищи! Сегодня, когда наш трудовой энтузиазм набирает новые темпы, труженики нашего электролампового завода с гордостью могут сказать...

— Стоп! А мастер со станкостроительного... как его... помнишь литейщика... дом еще у него сгорел, а ему всем цехом новый построили...

— Помню, Илларион Степанович, Глущенко его фамилия, Михаил Иванович, так сказать, тезка Калинина.

— Дай-ка мне речь тезки Калинина. — Буянов вчитался в поданный Бугровым листок. — Так, и этот, значит, с гордостью заявляет примерно то же самое, что и Кудрявцева... И сколько же это мы должны будем потерять часов на художественную самодеятельность силами мастеров заводов?

— Почему самодеятельность?

— Как же, Бугров, они должны будут декламировать твои сочинения, так сказать, на соревнование: кто побойчее и у кого меньше запинок. Как по-твоему, какие проблемы должны решать мастера на своем совещании?

— Ну, известно, какие. Трудовая дисциплина, производственный режим, борьба со штурмовщиной, бездефектность, движение за коммунистический труд. Пожалуйста, вчитайтесь в тексты всех речей, каждый говорит именно об этом.

Буянов быстро проглядывал одну речь за другой.

— Верно, все до одной об этом. И проблемы действительно острые, животрепещущие. — Насмешливо уставился в Соколова: — А вы, товарищ идеолог, чем-то недовольны. Интересно, чем?

Бугров сначала было торжествующе приосанился, но по лицу Буянова понял, что радоваться, кажется, рано.

— Вы же отлично знаете, чем я недоволен, — сказал Соколов и вдруг рявкнул совсем по-бугровки: — Ура-а-а-а-а‑а!

Буянов расхохотался. Хохотал и Щукин.

— Ты сядь, сядь, — сквозь хохот попросил Буянов заведующего отделом промышленности. — Извини, но вот дал сегодня указание, чтоб ты больше «ура» с трибуны не кричал. Бас тебе природа подарила солидный, а вот слуха, кажется, нет, под сирену работаешь. Боюсь, что демонстранты от «ура» твоего скоро в бомбоубежище сломя голову побегут.

— Пожалуйста, я могу и не кричать, — угрюмо сказал Бугров. — Мне даже лучше, а то потом горло полмесяца полощу содой.

— Целых полмесяца? — с насмешливым участием спросил Буянов. Повернулся к Соколову: — Так, попробуем провести совещание мастеров по твоему плану. — И вдруг с веселой яростью погрозил пальцем: — Но смотри, Соколов! Худо будет, если Бугров окажется прав. — Глянул на часы. — Сейчас все вместе поедем на нефтезавод. Там сегодня заканчивают оснастку еще одного блока стабилизации. Знамя будут на самой верхушке водружать. Ты-то, идеолог, об этом знаешь?

— Признаться, нет...

— Мне вот директор завода позвонил. Приглашает. Хорошо бы сделать это действительно не казенно, чтобы эмоции, эмоции были, сердце пульсировало! — Буянов то сжимал, то разжимал кулак, изображая пульсирующее сердце. — Хорошо бы фронтовика заслуженного среди рабочих найти, который над какой-нибудь вражеской крепостью знамя водружал. Пусть расскажет на митинге. Ну-ка позвони, Анатолий Петрович, парторгу завода. А ты, Бугров, обязательно захвати папку с твоими речами.

...Когда уже возвращались с завода, Буянов попросил шофера свернуть на проселочную дорогу. Въехали в березовую рощу.

— Разожги-ка, Бугров, костришко, — попросил Буянов, с наслаждением вдыхая лесной воздух. — Впрочем, дай-ка спички, я это сделаю сам.

Когда загорелся огонь, Буянов подержал над пламенем руки:

— Фронтовик не шибко разговорчивый попался. Про знамя не очень складно у него получилось. — Внимательно всмотрелся в Бугрова. — И все-таки не дай бог, если бы мы ему речь сочинили, даже очень складную, не казенную. Понимаете, люди почувствовали бы, что не он говорит, доверие исчезло бы. Тут хоть и нескладно, а девчонка какая-то даже слезы вытирала. — И опять пристально вгляделся в Бугрова: — Вот что, брат, раскрывай-ка свою папку с речами и собственноручно их в огонь! Затем и разжег костер для тебя лично сам. Совещание мастеров проведем без шпаргалок. Вот возьмем да и попробуем, что из этого выйдет. И ты, ты, Бугров, выступать будешь без бумаги и я, я тоже! Ну, а идеологу