В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Высоко ведет крутая лестница терема. Ступенька, еще ступенька. Поднимается в самую верхнюю светелку терема заплаканная Евпраксия с крошечным сыном на руках. Вот и самое верхнее окно. К Батыю? В наложницы? Покориться?! Ни за что! Оглядела Евпраксия в последний раз родную землю и бросилась вниз головой вместе с ребенком...

Да, все это представляется пока смутно, книжно, трудно еще пробиться чувством, а не одной лишь мыслью через толщу веков и вдруг увидеть, словно наяву, допустим, руки Евпраксии, судорожно прижимающие перед гибелью ребенка к груди. Потрясение, решимость, непокорность! Как увидеть это, как почувствовать в лице, в глазах праматери? Не зря же так опоэтизировал народ Евпраксию, рассказывая из поколения в поколение о величии духа ее; как знать, быть может, то был самый первый протест вот здесь, посреди России, ненавистному завоевателю. Впрочем, это было не совсем здесь, чуть в стороне отсюда, в городе Зарайске, а назывался тот город в далекую старину Красным. Но вот поднялась Евпраксия не просто в самую верхнюю светелку терема, а на какую-то символическую высоту и навсегда ушла в легенду. И пусть разбилась, или, как тогда говорили, «заразилась», но зато узнал Батый, как непокорен русский народ, зато и пошло новое название города — Заразск и наконец Зарайск, как вечное напоминание о непокорности насильнику.

Живет и до сих пор город Зарайск. Надо завтра же, послезавтра побывать в нем. Э, мало ли еще здесь следов нетленной истории, которые он, Браташ, должен прочитать с дотошностью самого одержимого следопыта. Зачем? А хотя бы затем, чтобы ощутить вот этот оборонительный вал как порог отчего дома.

...В музее повела Браташа по залам хрупкая девушка с пышной прической каштановых волос и какими-то необычайными глазами: цвет как у рыси, а по выражению — застенчивые, со взглядом человека чуточку не от мира сего. Назвала себя Верой. Видимо, уважала эта девушка людей, которые меньше всего рассуждают о музейной пыли и умеют слышать, как здесь разговаривает своим языком сама история. Блуждающий взгляд Вериных странноватых глаз все чаще и чаще останавливался на задумчивом лице писателя.

— Вот посмотрите, это посох Пересвета, нашего русского богатыря. Был Пересвет в личной охране самого Дмитрия Донского во время Куликовской битвы.

Обыкновенная увесистая палка. А странное дело, дороже, чем разукрашенный драгоценностями жезл.

— Это кольчуга самого князя Олега, — с таинственным видом сказала Вера и вдруг чему-то улыбнулась. Браташ наблюдает за улыбкой девушки. И улыбка-то у нее блуждающая, лунная.

— Хотите, я вас сейчас проведу по внутристенной лестнице на самую крышу, к куполам Успенского собора? — заговорщически спросила Вера, почему-то прикладывая палец к губам, хотя рядом никого не было.

— К куполам? — недоверчиво переспросил Браташ. — Неужели это возможно?

Ему повезло. Вот они, каменные ступеньки, едва различимые в полумраке. Сколько человеческих ног оставили на них свои невидимые следы, и вот теперь дозволено прикоснуться к этим ступенькам и ему, Браташу; ощущение удивительное, ведь поднимаешься в опрокинутую в прошлое высоту. Представляется какое-то волшебное озеро, в котором отразился этот собор, и ты по воле волшебницы Веры идешь по древним ступенькам в прошлое.

— Строить этот собор начал в тысяча шестьсот девяносто третьем году Яков Бухвостов, крепостной боярина Татищева, — таинственно сообщила волшебница Вера. — Надо сказать, что место это какое-то несчастливое. Сначала стоял тут совсем маленький собор. Его разрушили и стали строить в тысяча шестьсот восемьдесят четвертом году большой. Уже почти закончили, и вдруг в тысяча шестьсот девяносто втором году он рухнул! Представляете себе, что тут было! Разобрали, растащили обломки и начали строить вот этот по образцу московского Успенского собора, но наш размерами побольше, высота восемьдесят три и две десятых метра.

По скрипящим дощатым перекладинам добрались до слухового окна и наконец вступили на железную крышу между синими куполами с золотистыми звездами. Глаза, привыкшие к мраку, ослепил солнечный свет. По небу мчались тучи, и оттого казалось, что собор с его огромными куполами, увенчанными золотыми крестами, стремительно падает. Опять представилось волшебное озеро, — может, вот туда, в его хрустальную бездну, и падает собор, и летит Браташ к пращурам в прошлое.

— Значит, Батый осаждал еще первую столицу княжества?

— Да, вон там, пятьдесят километров отсюда, — не сразу откликнулась Вера, отрешенная от всего на свете, что являл ей сегодняшний день.

— А немцы с какой стороны надвигались?

Вера очнулась не сразу, глянула на Браташа так, будто хотела сказать: а вы кто такой, как вы здесь очутились?

— Фронт подходил уже почти вплотную, вон в той стороне, по линии Тула — Кашира — Михайлов — Скопин.

Батый. Гитлер. Оборонительный вал. Браташ смотрит с огромной высоты на Россию и воздвигает мысленно какой-то особенный неприступный вал от возможных новых нашествий...

Спасибо тебе, зеленоглазая волшебница. Смотри не улети, подхваченная ветром.

— Хан Батый подошел к старому городу в декабре тысяча двести тридцать седьмого года, — опять заговорила Вера, переживая нашествие так, будто оно потрясло ее наяву еще только вчера. — Представляете себе: пять суток жесточайшей осады! Были у Батыя и стенобитные машины, и метательные снаряды с воспламеняющейся жидкостью...

— Так сказать, свой напалм.

— Вроде этого. Пожег, покрушил, порезал все Батый. Все в крови утонуло. На помощь шел воевода Евпатий Коловрат, да опоздал немного. А Батый пошел вон туда, на Москву. Коловрат поглядел, что он натворил, и с дружиной своей за ним вслед. Настиг у Коломны. Был это, по существу, первый на Руси партизанский отряд. Ударил Коловрат Батыю в тыл. Настолько дерзко ударил, что татары в суеверном страхе решили, что это воскресла дружина князя Юрия. У Батыя был прославленный помощник Таврул. Так он его против Евпатия бросил. А Коловрат его мечом до седла разрубил. Но погиб и Евпатий. Всего пять дружинников его остались в живых.. Сам Батый поразился мужеству Евпатия Коловрата. Отдал его тело уцелевшим дружинникам, а их отпустил на волю.

Впоследствии Браташ много раз смотрел на этот Кремль с разных сторон, особенно любил смотреть на него издали в особый час вечерней синевы. И всякий раз казалось ему, что наплывает синева не из пространственных далей, а как бы из прошедших веков Древней Руси. Казалось, что и Кремль приплыл именно только в этот час вечерней синевы, поразив воображение сегодняшнего человека реальностью своих четких очертаний, потому что до сих пор он как бы