В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

в полусерьез назвали секретарем по мясу. Во всяком случае, Браташу не трудно было догадаться, что происходит в голове этого человека, потому что знал суть его ожесточенных споров с родным отцом.

А что думает старший Ганин? Вот сидит он в пятом ряду партера на девятом месте.

Напряженно сидит старик. Широкая спина его неподвижна. Кажется, забылся в думах своих настолько, что не чувствует множества взглядов, с разных сторон устремленных к нему. Наверное, старику сейчас немножко неловко, может, немножко и лестно и очень чудно; попробуй тут усидеть спокойно, если со сцены именно его правду, его беспокойную думу во всенародное услышание оглашают. Страшновато немножко, когда сыну в своем доме такое выдавал, вроде бы и не очень от этого под сердцем холодило, а вот сейчас холодит.

Денис Денисович косит взглядом в сторону ложи, где сидят секретари обкома. Буянов, кажется, мрачнее тучи. Ничего, отойдет. Мужик он умный, правде в глаза смотреть умеет. Гляди, бюро соберет, заставит все досконально проверить.

* * *

Окончился первый акт спектакля. Браташ зашел на сцену, спросил, где главный режиссер театра Исай Моисеевич Журковский, постановщик спектакля. Помреж, худенькая, нервная женщина, предчувствуя недоброе, схватилась за голову, кивнула в противоположную сторону сцены.

Журковский, видимо, что-то советовал актеру Рубанюку, спокойно, терпеливо.

Браташ смотрел на этого пожилого человека с четким горбоносым профилем, с манерами, о которых говорят, что они унаследованы от истинных интеллигентов старой школы, и вспоминал, как трудно у них начиналась работа; потом шаг за шагом прониклись уважением друг к другу и к концу репетиций уже совсем стали друзьями.

«Хорошо, что у нас не получилось все наоборот, — сказал по этому поводу Журковский. — Бывает нередко и так: приступают к работе драматург и режиссер в полнейшем взаимопонимании, а перед премьерой уже враги врагами. Впрочем, посмотрим еще, что будет у нас после премьеры».

Браташ подошел к режиссеру и сказал, напряженно улыбаясь:

— Самое главное — оставить еще хоть немного сил на глоток вина после премьеры.

— Не знаю, до этого ли нам будет.

Прозвучал звонок.

— Ну, с богом, — сказал Журковский, легонько подталкивая Браташа в плечо. — Спектакль, по-моему, идет как нельзя на подъеме. Актеры нервничают, конечно, но в пределах нормы. Так что спектакль даже выигрывает...

Зрители покидали буфет, спешили занять свои места. По репликам Браташ понял, что многие ждут скандала. Кто-то даже высказал мысль, что Буянов едва ли будет смотреть второй акт.

Но Буянов терпеливо высидел и второй и третий акты, все такой же неподвижный, непроницаемый.

Вот уже и последняя схватка в споре между сыном и отцом. Зрителю предстоит ответить на главный вопрос, кто же из них прав.

Сын. Пойми, идет бой, а стало быть, должен действовать трибунал. Митягин проваливает боевую операцию на своем участке, и уж, будь уверен, батя, пощады ему от меня не дождаться.

Отец. Трибунал, значит. А ты, надо полагать, его самозванный председатель...

Сын. Почему самозванный?!

Отец. Постой, не дери горло, хотя бой и кипит, но артиллерия, кажется, еще не стреляет. Все слышно и так. Дай-ка попробую кое-что растолковать...

Гаранин подвинулся вместе со стулом к сыну, жестами, взглядом стараясь внушить, что доводы его идут от самого чистого сердца, их надо, надо понять, иначе стрясется беда, не минует она и его родного сына.

Сын. Ну о чем мы, батя, еще будем толковать?

Отец. Вот о чем. Хочу тебе покалеченных показать. Председателя «Рассвета» Митягина, к примеру. Посмотри, как постепенно ты лично сам калекой сделал его. Он не плут, не мошенник, не подлец. А вот до подлости по твоей милости докатился.

Сын. Это уж бог знает что.

Отец. Оставь бога в покое. Слушай отца. Ты этого бедолагу Митягина своей фронтовой обстановкой до того довел, что он стал черней чугунка. Глаза у человека просто сумасшедшие. Не может он своим хлипким хозяйством твои боевые сверхзадания выполнить. И чтоб выход найти, пускается вот на какие дела: дай, думает, округлю показатели в сторону плюса, выдам себе аванс, клянусь матушкой родной, что погашу сполна тот аванс, и в самое скорое время. Мне бы только сейчас на ногах устоять, избавиться от угроз, от затрещин. Ну, проследил, как у него честно мысля работает? А на деле человек в болото идет. Раз округлил в сторону плюса, второй, третий и увяз окончательно, горемычный. Покой потерял, страх его гложет, совесть больная мучает, потому что сам понимает — стал обманщиком, подлецом. Вот как ты его душу своим трибуналом искалечил, хребет ему поломал, в болото загнал...

Сын. Я больше не могу слушать эту отъявленную демагогию!

Отец. Демагогия? Э, нет, ты до конца послушай. Не только он, Митягин, в болоте уже по горло увяз, ты, ты тоже со всем своим районом в болоте по колено. Думаешь, я не знаю, что и ты грешишь? Округляешь, округляешь и ты, сынок, показатели своего района в сторону плюса и родной матушкой клянешься, что погасишь аванс. А когда, с кем погасишь? С покалеченным Митягиным?

И так страшно стало от этого вопроса, что театр замер. Аркадий Денисович Ганин не выдержал, встал в своей ложе, хотел уйти. Буянов бросил на него быстрый взгляд, едва приметным кивком головы приказал сесть на место. Ганин сел.

* * *

Соколов тоже был на премьере вместе с женой, он был главным защитником и пьесы, и спектакля. По мрачному виду Буянова понял, что скандала не миновать. Не принял Илларион Степанович спектакль. Мало того, уходя из театра, сказал:

— Завтра в десять утра все, кто эту пьесу писал, ставил, рекомендовал, поддерживал, должны явиться на бюро обкома. Может, кое-кому придется расстаться с партийным билетом. И чтобы духу спектакля этого на сцене театра не было!

Надежда Ипполитовна, супруга Соколова, уже дома сказала:

— Ты не находишь, что вместе с этим доморощенным драматургом влип как кур во щи? Что, если Буянов заставит вас каяться в крупной идеологической ошибке?

Соколов, мельком глянув на жену, долго разминал сигарету. Надежда Ипполитовна вырвала у него сигарету:

— Хватит! Пять минут не прошло, как бросил окурок.

Анатолий Петрович опрокинулся на кушетку, сцепив на затылке руки, сказал, размышляя вслух:

— Может, Буянов потому так круто обошелся со спектаклем, что Браташ со