В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Теперь садись на мое место, я попробую.

Сел за рычаги трактора и тоже сделал пять загонов. Выяснилось, что пережег бригадир намного больше горючего, чем Ганин, и времени двадцать минут перерасходовал: не умеет учитывать рельеф местности, пользоваться передачами, не чувствует двигатель.

— Вот тебе и весь секрет, — сказал ему Денис Денисович при всем народе, — и никаких лекций я читать не буду, некогда.

Такой же опыт провел с полеводами, заставил вносить удобрения, выдал контрольно-измерительные приборы, поставил рядом своих людей, чтобы гости беды не наделали: «Химия, она баловства не любит», — и у полеводов приезжих выяснилось немало конфузов. Разобиделась делегация, обвинила Ганина в зазнайстве, даже в мании величия.

Соколов пристыдил «обиженных»:

— Денис Денисович вам наглядный урок преподнес по принципу: лучше один раз покажи, чем сто раз расскажи. А вы вместо благодарности куркулем его обзываете.

Когда «обиженные» ушли, Ганин наконец обратил внимание на Браташа.

— По какому делу к нам?

— Да вот на правах корреспондента, что ли...

— Э, нет! Хватит мне и корреспондентов!

— Караул, обижают! — выкрикнул Браташ, пытаясь пародировать Ганина. — Извините, у вас научился. Запомнил ваше вчерашнее выступление.

Ганин молодцевато притопнул ногой, окидывая гостя одобрительным взглядом.

— Это мне по нутру!

Так началась их дружба.

Потом Браташ понял, в каком непримиримом конфликте оказался Денис Денисович со своим сыном. А суть конфликта была такой, что в него втянулись многие и многие люди.

«Драма, истинная драма, буду писать для театра».

И написал Браташ драму. Он верил в ту пору, что в области, о которой говорила вся страна, происходит в сельском хозяйстве настоящая революция. И это поначалу было именно так. Браташ с жадностью вникал во все это, надеялся, что тут смогут одним рывком взвалить на плечи тройную ношу. Надо только, чтоб подступились к этой ноше с точным расчетом честные, трезвые люди, такие вот, как Денис Ганин; эти смогут, эти не позволят сбиться на авантюру, они сметут накипь нездорового ажиотажа, остепенят не в меру ретивых.

О чем же еще писать, как не об этом? И написал. Сошелся с областным театром драмы. И вот она, премьера...

Зрители были возбуждены по-разному: одним очень хотелось, чтоб прозвучали фанфары, ударил гром барабанов, возвещая скорую победу; а те, кто начинал догадываться, что чудо с тремя планами далеко не из тех чудес, которому надо радоваться, скептически улыбались, пожимали плечами, не ожидая от спектакля ничего серьезного.

Были такие, кто заранее пришел потешить себя провалом спектакля, не потому, что предполагали увидеть голый плакат или сусальный лубок, а просто потому, что твердо придерживались старого и вечно ошибочного мнения: в своем отечестве пророков нет.

Правда, некоторой части зрителей было доподлинно известно, что за спектакль они увидят: и пьесу приходилось читать, и на репетициях присутствовать, и выносить свой приговор после «сдачи» спектакля; между ними началась война уже с самого начала, едва им стала знакома пьеса. Самым непримиримым противником и пьесы и спектакля был начальник областного управления культуры Даниленко.

Браташ приметил, в каком ряду партера сидел Даниленко, и сейчас, даже во мраке, видел затылок его всегда высоко поднятой головы с густой седоватой шевелюрой. Порой Даниленко поглядывал в сторону левой ложи, в которой сидели Буянов и Аркадий Денисович Ганин.

Ну, не сносить тебе головы, думал Браташ, стараясь видеть и то, что происходит на сцене, и как ведут себя люди в зрительном зале, на балконах. Ведь многие догадывались: за Гараниными — отец и сын Ганины, которые присутствуют здесь же в качестве зрителей.

Сын. Ты что же, батя, вынуждаешь меня на бюро тебя за шиворот вытаскивать? А вытащу, не посмотрю на родство кровное, такую кучерявую стружку сниму, какую ни с кого еще не снимал.

Отец. Смотри, как бы я по отцовской памяти кое-что с тебя не снял. Ты знаешь, что у Митягина в колхозе «Рассвет» свиноматки от голоду своих поросят жрать стали?

Сын. Судить мерзавца!

Отец. Прежде чем судить кого-то, давай вот что спокойно рассудим. Кто из вас, Митягин или ты, на прыть хряков ставку делал? Ну, допустим, выдали свиноматки даже сверх нормы поросят, а дальше что? Из них же еще порядочную свинью выкормить надо! А кормовой баланс области вы знали? Кому, я вас спрашиваю, вы вот такую свинью подкладываете?! И я должен молчать? Да я в обком, к самому первому секретарю пойду... Вы же его под такой удар...

Актер делает бесконечно длинную паузу. Браташ чувствует, как у него падает сердце. А пауза тянется. Головы зрителей будто внезапным ветром повернуло в сторону левой ложи: там секретарь обкома, именно к нему собирается идти старый коммунист Демид Гаранин. Да и, считай, пришел. Вот сейчас пришел, на людях, с предупреждением: смотри, тебя подводят! Да что тебя, весь обком, страну в конечном счете подводят, ведь все государство напряженно следит за небывалым экспериментом. И уж раз замахнулись — победы надо добиться. Но не таким способом, каким добивается Аркадий Гаранин. Давай думать, думать, секретарь, давай еще раз пересмотрим все возможные резервы, только реальные, реальные и еще раз реальные, иначе заблудимся в миражах, чудовищно скомпрометируем идею, в которую заставили поверить так много людей.

Пауза тянется. Буянов как облокотился о красный бархат круто выгнутого края ложи, так и окаменел. «Что у него сейчас в голове, на душе? — спрашивает себя Браташ. — Неужели не поймет? А может, он не хуже старика Гаранина все это понимает? А если и не понимает, то другие должны понять, не для одного же Буянова написана пьеса».

Аркадий Денисович Ганин сидит рядом с первым секретарем. Этот ведет себя беспокойно: то откинется на спинку стула, то чуть ли не грудью навалится на бархат ложи. Да, на сцене действует не третий секретарь обкома, а первый секретарь райкома, но кто же из зрителей в старике Гаранине не узнает его отца? Разве спор, который сейчас идет между Гараниными, — это не его спор с отцом? Да что же это такое? До какой наглости докатился этот Браташ! Надо же дождаться конца битвы за три плана. Тогда и только тогда будет ясно, кто прав, а кто неправ. Будет прав именно он, Аркадий Денисович Ганин. А победителей не судят!

Наверное, так или почти так думал третий секретарь обкома, которого в полушутку,