В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Ну, полно, полно вам! — перебил его замминистра, не очень скрывая, что он доволен произведенным эффектом. — Просто надо сделать надлежащие выводы, кое в чем перестроиться с учетом времени. Одним словом, пошевеливайтесь, пришпорьте своего коня, пока чувствуете себя верховым...

«И все-таки, как он смеет со мной так разговаривать?» — негодовал в душе Буянов.

Впоследствии он узнал, каким расположением пользовался этот человек у Главного.

— Что ж, процентов на десять мы, вероятно, сможем планы наши увеличить, — перешел к делу Буянов. — Но это уже будет на крайнем пределе.

— Что вы! — замахал протестующе замминистра руками. — Речь идет о настоящей революции. Мне поручено довести это до вашего сознания. Приготовьтесь, Илларион Степанович, к делам более чем грандиозным.

— Я вас не понимаю.

— Речь идет о важном, очень важном хозяйственно-экономическом эксперименте. Дело в том, что мы должны найти для истинно революционного зачина такую область, которая выполнила бы в один год три с лишним плана по производству продуктов животноводства.

— Вы шутите! — воскликнул Буянов, не в силах одолеть чувство, похожее на оторопь.

— Какие уж тут шуточки! Я догадываюсь, что ошеломил вас. Однако поймите, мы не имеем права идти дальше вразвалочку. Посмотрите, какую бурную энергию развивает Главный. Вот с кем надо идти в ногу. Не умеем мы, дорогой Илларион Степанович, резервы вскрывать. А золото — вот оно, под ногами, только нагнись и подними. Вырастите по две лишних курицы на гектар пашни — вот вам уже и обеспечены три плана! Да, да, по две обыкновенных курицы! А мы воображаем их этакими неуловимыми жар-птицами.

Буянов долго молчал, соображая: что это, блажь его собеседника или...

Замминистра терпеливо ждал, кидая испытующие взгляды в сторону призадумавшегося Буянова.

— Я понимаю, вам трудно сразу такое осмыслить. Меня просили дать вам неделю на раздумье. Но учтите: не решитесь вы — решится кто-нибудь другой, возможно, один из ваших соседей. Не скрою, кандидатуры изучались очень тщательно, и первой была названа именно ваша!

— М-да-а, вот это вы задали мне задачу.

— Задача трудная, однако, уверяю вас, выполнимая. Видимо, вас несколько смущает уровень, на котором начат этот важный разговор. Но разговор будет продолжен, причем на уровне Главного. Только туда надо уже явиться с ясной головой и бесстрашным сердцем. Итак, неделю вам на размышление...

* * *

Неделя на размышление. Как знать, может, это были самые тяжкие дни в жизни Буянова: сомнения боролись с надеждами, расчеты на бумаге с житейским здравым смыслом, встревоженная совесть с тщеславным упрямством, с болезненным беспокойством за свою дальнейшую судьбу. «Приверженность к некоторому консерватизму». Ишь вы, какие новаторы! Хорошо, я вам покажу, на что способен Буянов! А если провалюсь?..»

Мечется Буянов по кабинету в обкоме, садится на автомобиль, мчится по районам области, заговаривает о трех планах с учеными-экономистами, секретарями райкомов, председателями колхозов. Чешут затылки озадаченные люди. Были и такие, кто почти без раздумий поднял обе руки за три плана. Среди них оказался заведующий сельскохозяйственным отделом обкома Вадим Леопольдович Курносов. «И как это я терплю у себя в обкоме такого несерьезного человека?» — спросил себя Буянов.

А до сих пор чуть ли ни гордился Курносовым: имеет человек высшее агрономическое образование, после института напросился в председатели одного из самых отсталых колхозов, — это произвело впечатление. Молодому председателю начали помогать со всех сторон, колхоз пошел в гору. Курносов оказался прекрасным оратором, стал заметной фигурой в области. Буянову он поглянулся еще и своей беззаветностью, какой-то умилительной преданностью, когда трудно обвинить человека в подхалимстве, своекорыстии, тем более в двоедушии.

В обкоме Курносов начал работать недавно, и потому Буянов пока ничего не мог сказать о нем, кроме того, что возлагает на него самые светлые надежды.

И вот на́ тебе — поднял обе руки без раздумья за три плана. «Далеко я уйду с такими помощниками, — мрачно размышлял Буянов. — Если провалюсь — это будет конец».

И снова взвешивает он все «за» и «против». «Если откажусь, тогда слезай с коня, топай пешком. А куда? Неужели судьба заставит примириться с таким бесславным концом? Илларион Буянов — «приверженец некоторого консерватизма». Не зря употребил замминистра эту ядовитую формулировочку».

Беспокойно Буянову, невольно втягивает голову в плечи и оттого становится самому себе противным.

«Ну что, что ты дрожишь за свою шкуру? Ты о народе подумай. Тысячи и тысячи надо будет поднимать на неслыханное дело...»

Все-таки почему для этого отчаянного эксперимента выбрали именно его? Улыбается ему судьба или ставит под неминуемый удар? А ведь как все хорошо пошло у него на Азанщине, хотя начинал очень трудно. Было это восемь лет назад, в пятидесятом, когда он стал первым секретарем Азанской области...

* * *

Приехал Буянов вместе с секретарем обкома комсомола Анатолием Соколовым, недавним фронтовиком, в село Зародное. На ферме обрушились на секретарей доярки. Кричат оборванные, голодные солдатские вдовы, иные плачут. Потрясенный Буянов ищет слова, чтобы хоть как-то успокоить женщин, но попробуй найди эти заветные слова, если до него уже не один раз и клятвы давали и грозили. И когда бабы наконец выговорились, Илларион Степанович смущенно улыбнулся и спросил:

— У кого в Зародном есть гармошка? Мне бы тальяночку. Давайте-ка вечером соберемся в вашем красном уголке, я вам сыграю...

— Няужто вот так и запиликаешь? — на особый азанский распев спросила молодуха, обутая в лапти. Лихо растянув воображаемую гармошку, молодуха расхохоталась, вызывая ответный хохот подруг.

— Верно, не заиграю, а вот именно запиликаю. Гармонист из меня, честно скажу, никудышный. В молодости еще, когда чоновцем был, научился «Златые горы» пиликать. И больше ничего не умею. Как видите, обещать вам в скором будущем златые горы и реки, полные вина, не могу... совесть не позволяет, а вот сыграть на гармошке...

— И пусть, пусть лучше гармошка, чем сладкие речи! — закричала молодуха.

— Как зовут-то тебя?

— Зовут Клавдией, кличут боярыней, — выставила ногу в лапте. — За наряды мои, знать, прозвали так.

Вечером в наспех вымытом и прибранном красном уголке при ферме Буянов старательно наигрывал «Златые горы», а бабы с упоением пели. Были здесь и мужчины. Появился самогон, протянули железную кружку, чадящую сивушным маслом, и секретарю обкома. Буянов укоризненно покачал головой, уморительно поморщился, так что все зашлись в хохоте,