В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

угол, где смутно угадываются темные лики святых, и ловит себя на том, что и у него в душе шевельнулось суеверное чувство, будто ожившие детские страхи взметнулись вдруг. Какая же это мрачная сила.

И что же помогло этой женщине прийти к выводу: «Не в нем утешение...»? Все ближе к сердцу принимает Буянов рассказ Комарковой о ее судьбе, и что-то бесконечно важное в своей судьбе поверяет: не очень благосклонно поворачивалась она к нему.

После того как не удержался в органах госбезопасности, долгое время ходил на вторых ролях: заместитель председателя облисполкома, второй секретарь обкома, постоянно угнетала мысль, что ему не до конца доверяют. Много раз попадал он в сложнейшие конфликтные ситуации, одна туча мрачнее другой над головой его нависали; и часто случалось, что голову свою он все-таки втягивал в плечи, и Лара будто никогда и не жил в нем.

Но вот Буянов стал первым секретарем обкома. Наконец-то ему доверили, что называется, первую роль. И воспрянул духом Илларион Степанович, в нем стал просыпаться Лара Буянов.

Луна поднимается все выше. Уже исчезло сказочное представление о медно-красном щите, не мерещатся больше и волки. Вот уже и не видно из крохотного оконца луны, поднялась в морозном мглистом небе где-то над заснеженной крышей. Скрылась с глаз долой, намекнув о себе в бесчисленных искорках на снегу. Будто затем о себе намекнула безмятежным светом, чтоб напомнить: главное — ясность, душевная пронзительная ясность, не обретший ее да обретет.

* * *

Так началось возрождение Буянова. Восемь лет он пробивался до Лары Буянова. И, кажется, вот он, встал в его душе, по-прежнему полный веры в себя и людей, не знающий ни страха, ни сомнений. А на девятый год...

Так что же случилось на девятый год?

Илларион Степанович склоняется над внуком, будто надеясь от него услышать ответ. Спит внук, разметав по-богатырски ручонки. Буяновская порода.

Так все-таки что же случилось?

А случилось вот что: мучительная неделя прошла, и он скрепя сердцем согласился с доводами замминистра о трех планах.

К Главному на окончательный разговор явился далеко не со светлой головой, и сердце его билось неспокойно. Однако с первой же минуты перед Главным изо всех сил изображал непоколебимую уверенность. Что это, доблесть Буянова или бесчестье его, угодничество, боязнь показаться нерешительным, бескрылым человечишком? А не был ли он похож на того самого Курносова, который так смутил его безумным, слепым энтузиазмом?

Сам-то Буянов поспешил расстаться с незадачливым заведующим отделом обкома по сельскому хозяйству: иди поварись в гуще жизни, еще годик-другой поработай председателем колхоза. И странно, Курносова это нисколько не обескуражило: «Есть идти председателем колхоза! Только дайте колхоз самый трудный, где-нибудь в глуши. Кабинетная работа не по мне, хочу на волю!»

Буянову «волю» не предложили. Да и чего греха таить, не желал он такой «воли», в этом он не был похож на Курносова. Уважительный тон Главного, расположительность его подействовали успокаивающе.

«Учти, берешься за это грандиозное дело не ты один, я тоже берусь вот этими руками! — и протянул сильные мужицкие руки. — Надейся на мои широкие плечи».

Как хотелось этому человеку совершить невероятное! Сколько было надежды, уверенности в нем. «Пример нужен! — назидательно убеждал он. — Зажигательный пример! Чтобы сначала все рты разинули, а потом засучили рукава, и за дело!»

Буянов, кажется, сам тогда был готов рот разинуть от удивления, от восхищения перед этим человеком; заговорило пронзительное чувство личной преданности Главному, так что даже где-то уже совсем близко слеза пропекала. Как он, Буянов, мог колебаться? Конечно же это все продумано и взвешено человеком, которому видно с его вышки намного дальше, чем кому бы то ни было. Командующий армией приводит в движение свои войска. Подразделению Буянова, судя по всему, предназначено вести разведку боем.

«Надейся на мои широкие плечи». Эти слова звучат в памяти Буянова вот уже восемь месяцев. Разведка боем подходит к концу. Что же она покажет?

И опять Илларион Степанович склоняется над внуком, поправляет на нем одеяло. А ночь бесконечна.

Вон и луна в окно заглядывает, совсем такая, как тогда, когда первый раз попал в избу Дарьи Комарковой.

Как она там чувствует себя — хранительница его совести? Несговорчивой стала, колючей. От материнской сердечности порой переходит к истинному бунту. Что-то, видно, не совсем укладывается в ее душе. А это такой барометр...

Буянов пытается отмахнуться от этой мысли, опять останавливает взгляд на угрюмом, затуманенном диске луны; и чудится ему, что где-то позади из темного угла смотрят на него строгие немигающие глаза Дарьи Комарковой, глаза схимницы.

«Вот дьявол меня побери, совсем нервы расшатались».

Вспомнил недавнюю встречу с Дарьей Николаевной в обкоме. Вошла к нему в кабинет сердитая, можно сказать, воинственная. Без обиняков объяснила, едва Буянов предложил сесть ей в кресло:

— Я к тебе, Илларион Степанович, хлопотать за Лизу Симукову. Как Агафон-то мой заболел, так она моих коров стала доить. А я все езжу по белому свету, совестно просто.

Буянов крепко зажмурился, переждал, когда пройдет раздражение, сказал шутливо:

— Не узнаю тебя, Дарья Николаевна. Да ведь ты же в поездках своих за десятерых работаешь. Ты мать всех доярок. Кто их должен воспитывать?

Комаркова терпеливо выслушала и вдруг заявила:

— Орден надо Симуковой Лизе.

— Что?! — изумился Буянов.

— Орден, говорю, ей надо. А то вот возьму и свой прямо на людях, на совещании каком-нибудь отдам, а то и Звезду Героя свою сыму и ей вручу. Да еще и объяснение по энтой самой штучке сделаю, — поклевала согнутым пальцем в воображаемый микрофон, — громко скажу, чтоб все слышали. Так, мол, и так, Лиза Симукова за меня столько-то молока надоила, вот и хочу поделить с ней славу, как и труд делим.

— Но она-то за тебя как общественная деятельница не трудится! Ты же одним своим присутствием атмосферу необходимую создаешь, потому что вес имеешь.

— Может, и поубавится вес-то, ежели другие за меня будут коров доить. Орден, говорю, Лизе Симуковой надо определить. Не то, видит бог, свой отдам. Не потому, что не дорог мне, а чтоб люди не думали: зазря старой наград столько отвалили. Бывает, что и такое вдогон слышу...

— Ну мало ли еще у нас обывателей.

— А ежели это говорят вполне хорошие люди?