В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

смущенно сказал Буянов. После долгого молчания повторил: — Весьма любопытно. — Вдруг решил про себя: «Даниленко надо вместо Соколова. Как это мне раньше не приходило в голову». Вслух спросил:

— Ну и что же ты ему ответил, Денис Денисович?

— Не могу повторить из-за большого к вам уважения. Даниленко что, Даниленко, как я догадываюсь, — пыль от вчерашнего дня...

— Ты уверен в этом?

— Может, и сегодняшний день еще кой-когда пылит вот так же...

У Буянова пропал всякий интерес разговаривать со стариком Ганиным. «Ну и денек, куда ни повернешься, об косяк саданешься...»

* * *

Приглашенные на бюро обкома расселись за небольшими квадратными столами в малом зале заседаний. Браташ сел за один стол с Журковским, время от времени поглядывал на него. Не трудно было догадаться по лицу Исая Моисеевича, что ночь у него была бессонной. Конечно, и сейчас нервничает старик, но внешне держится великолепно, есть чему поучиться.

Перед самым бюро в коридоре обкома к Браташу подошли Даниленко и заведующий отделом культуры областной газеты Бекасов.

— Послушайте, Браташ, — сказал Бекасов с тем сочувствием, на которое способны исключительно только объективные, независимые от любого влияния люди. — Я вот доказываю нашему деятелю культуры, что причина вашего сокрушительного провала заключается в основном в неверности режиссерской трактовки. Это, старик, великая вещь, как тебя режиссер истолкует! Вот немцы когда-то «Фронт» Корнейчука в своей режиссерской трактовке так подавали, что, кажется, лучше для них пьесы и придумать было невозможно. Я даже на целый подвал статью в башке ношу, сегодня за одну ночь накатаю.

Даниленко изучающе разглядывал непроницаемое лицо Браташа: мысль Бекасова его чрезвычайно заинтересовала, потому что с главным режиссером театра драмы у него уже давно были отношения более чем скверные.

— Знаете, Евгений Николаевич, — по-приятельски положил он руку на плечо Браташа, — Бекасов-то очень, очень прав. Драматург вы молодой, неопытный, сами не заметили, как подмял вас этот старый зубр. Я бы вам советовал...

— Ради бога, только не советуйте делать подлости. Неужели вы думаете, что я встану и скажу: каюсь, проглядел, что мою пьесу извратил режиссер?

— Это единственный для вас выход, — сказал Даниленко.

Браташ посмотрел на него, как вглядываются в нечто диковинное, даже голову чуть набок склонил:

— Что ж, для меня и это пригодится, у нас все идет в ход... и рога и копыта. Где-нибудь, когда-нибудь попытаюсь изобразить. Что касается режиссуры... все, все так трактовал Журковский, именно как я хотел!

Теперь Браташ поглядывает на режиссера и думает: «Интересно, что он скажет сегодня?»

И, словно подслушав мысль Браташа, Журковский тихо спросил, устало подпирая кулаком щеку:

— Ну что, каяться будем?

Браташ ответить не успел. Вошли члены бюро обкома партии, сели за стол.

Заседание бюро открыл Буянов.

— Нам предстоит разобраться, что за спектакль вчера шел на сцене драматического театра, как знать, может, это именно то самое, что нам так необходимо в сегодняшнюю напряженнейшую пору в жизни нашей области. Ведь пьеса-то, насколько я понял, написана по материалам, изученным автором именно в Азанской области.

«Слава богу, овладел собой, — подумал о Буянове Аркадий Денисович. — Начал-то, начал с каким подходцем. Не сразу и поймешь, куда клонит».

Ганин был глубоко уверен, что он-то великолепно знает, к чему клонит Буянов; сейчас всем станет ясно во всей обнаженной сути, насколько незрелыми оказались и Соколов, и этот так называемый драматург, и режиссер. Кто-кто, а он, Ганин, не отмолчится. Надо бы только выждать, послушать других, а то может сложиться впечатление, что он слишком уязвлен тем, что увидел на сцене, многое принял на свой счет.

— Кто из членов бюро желал бы высказаться по этому вопросу? — спросил Буянов без обычной своей собранности. Было похоже, что он никак не может справиться с какими-то сомнениями, которые выморочили его до болезненного состояния, даже лицо стало желтее обычного, щеки одрябли.

«До чего довели человека, — подумал Аркадий Денисович, враждебно поглядывая то на Соколова, то на Браташа. — И так накопилось всего черт знает сколько, а они еще к тому же ударили в спину...»

И закипело ретивое в Ганине, круто закипело. «Вот с этого и начну, именно я и задам тон».

— Разрешите, Илларион Степанович?

— Прошу вас!

— Вы знаете, товарищи, что такое удар в спину? — совсем тихо спросил Ганин. Покривился, словно от невыносимой боли, в темных выразительных глазах горечь, недоумение: как же это могло случиться, что нашлись у нас люди, способные на такой удар? — Да, именно это я вчера испытал в нашем театре. В ту самую минуту, когда все мы напряглись до предела, когда на плечах наших такая огромная тяжесть, вместо: помощи — удар в спину. Я вот сейчас смотрел на Иллариона Степановича и чувствовал, как ему больно от этого удара.

— Извините, но все мои помыслы были направлены на то, чтобы протянуть руку и в меру сил своих помочь, — сказал Браташ.

— Ах, вот оно как! — отозвался Буянов, густо багровея. — А что все-таки в вашей руке оказалось? Не кажется ли вам, что вы камень вытащили из-за пазухи? Извините, Аркадий Денисович.

Ганин выждал, когда Буянов хоть немного успокоится, и дал волю гневу:

— Рука помощи! То, что вы написали, — настоящая провокация! Где у вас, товарищ Журковский, были глаза, когда вы брались за эту пьесу? Как вы, старый коммунист, комиссар полка, не смогли почувствовать, насколько скверно все это? Я у вас спрашиваю, товарищ Журковский!

Режиссер смотрел прямо в глаза Ганина.

— Мне трудно согласиться с вами, Аркадий Денисович. Пьеса чистая, светлая, конечно, с острыми проблемами. Я очень много вынужден читать современных пьес. Вижу две крайности: или трескотня лозунговая, голубые тени вместо людей, или спекуляции, зубоскальство, новации такие, что выть от досады хочется...

— Проблемы острые, — язвительно поморщился Ганин. — А может, все-таки нож острый?!

Буянов сделал такое движение, будто хотел немедленно расстегнуть ворот.

— Стой, Аркадий Денисович, ради бога... Помолчи минутку... — Закрыл лицо руками, заставив всех замереть в недоумении. — Извини, товарищ Ганин, но если мы будем изображать этих людей разбойниками с ножом в руках, черт знает до чего докатимся. Чушь, чушь все это! Непростительная чушь! Я полагаю, товарищи, что обсуждать вопрос о спектакле мы не готовы. И лучше