В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Эх, морока мне с энтими бабами! — Авдонин тоскливо поглядел в потолок, сконфуженный, потерянный, не зная, как вести себя дальше. Было видно, что он уже и сам не рад своему визиту.

— Ну, ну, Сержант, не деревеней за столом, — чуть насмешливо посоветовал Буянов. — Открывай бутылку, видишь, хозяйка рюмки расставила.

То ли Авдонин хлебнул горькой до этого, то ли здесь, за столом, слишком зачастил, не закусывая, но он как-то заметно опьянел.

— Ты мне, Надюха, всю стратегию перекосила. Я что хотел? Я о жизни потолковать с людьми знающими хотел. Башка моя от вопросиков всяких как бомба стала, возьметь да и грохнить, аж стекла из окон во всем районе повылетають...

— Хорошо, хоть не во всей области, — усмешливо сказал Соколов.

Авдонин постучал себя по лбу:

— Башку мою, как мину, надо бы осторожненько разрядить ответами на вопросики.

— Значит, вы пришли к нам как к саперам? Сами-то в каких войсках служили? — спросил Соколов.

— Мы?! Тоись лично в смысле я? Сапер и есть. Мин энтих столько обезвредил, удивляюсь, что руки-ноги целы.

— Ну что же, давай твои вопросики, — с мрачноватой решимостью предложил Буянов.

— Вопросик нумер один. — Авдонин поморгал, стараясь собраться с мыслями. И вдруг испуганно замахал руками. — Не, не, ни за что! Мои вопросики такие, что я сам себя за решетку уже двадцать раз сажал.

— Хочешь, я их один за другим все перечислю? — спросил Буянов, доверительно наклоняясь к Авдонину. — Почему колхозники на трудодни получают одни палочки? Почему в городе люди лучше живут, чем в деревне? Почему приезжают представители из области, района и учат хлеборобов, что, где, когда сеять, сажать, убирать? Почему в городах электричество, а вот здесь керосиновые лампы? Почему на пятьдесят третьем году двадцатого века не перевелись в деревне лапти? Почему хлеборобы выращивают зерно, а за белым хлебом, за баранками едут в город?

Авдонин опять испуганно замахал руками, плутовато огляделся.

— Хватить! Как бы и вас... это самое... за шиворот. — Чуть отодвинулся от Буянова, несмело направил на него подрагивающий палец. — Про то, что вы сказали, я лично вам ни гугу... Свидетели есть.

— Жаль, Сержант. Пришел по душам потолковать, а сам в кусты прячешься. — Буянов грустно покачал головой. — Правда, не очень виноват ты в этом... А на вопросики твои вот что скажу. Не одного тебя они волнуют. Недавно был я в Москве. Так вот там их куда смелее ответственные люди ставят и крепко думают, как их решать. Скоро пленум ЦК. Все эти вопросы и ставить и решать будем во всегосударственном масштабе.

Крепко упираясь в колени, Авдонин какое-то время неподвижно смотрел под ноги, а потом медленно поднял голову и вполне трезво сказал:

— Я уж не верю... и руки мои опустились...

Кинул один короткий взгляд на секретаря обкома, второй и не то чтобы вздохнул, засопел натужно.

— Эх, Сержант, Сержант, помешал ты своим признанием мои вопросики тебе задать, — сокрушенно сказал Буянов, не глядя на Авдонина.

— Это почему же помешал?

— Видишь ли, они у меня суровые: скажешь, что зло затаил секретарь за чистосердечное признание, в угол загоняет...

— Не скажу! Клянусь фронтовыми друзьяками, и живыми и мертвыми, спрашивайте в упор, без обходных маневров.

— Ну смотри, Сержант! Запомни, какую клятву дал. — Буянов повернулся к Надежде Ивановне, потом к Светлане. — Просьба у меня, разговор будет у нас мужской...

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласилась Надежда Ивановна, кивнула Светлане: — Идем посуду мыть.

— Скажи, Семен Титыч, верно ли то, что ты, бывший бесстрашный защитник отечества, в князька постепенно превращаешься? Горло дерешь, от слов человеческих отвык.

— Верно, деру. Даже в окопах матерщину такую, как здесь, не закручивал, у самого уши вянуть.

— Говорят, что без магарыча ты ни одной просьбы, пусть даже от немощной старухи, уважить не можешь...

— Верно, беру поллитровки проклятые, остатки совести горькой заливаю. — Авдонин вдруг всхлипнул, полез кулачищами в глаза, унимая слезы. — Не пойму... вроде бы душа деревянной стала, а слезы, как у бабы, чуть что, бегуть, проклятые.

— И до баб, говорят, лют. Свирепеешь, как бык, когда отказ получаешь, мстишь, как можешь.

— Бабы... бабы, они тоже мой тяжкий грех. Вернулся гвардии сержант с войны, кругом вдовы горемычные... Иные сами звали. Один раз не устоял, другой. Потом удивляться стал... это как же так получается? Именно какую хочу — нос воротить, никак не желаить. Что кабан на нее хрюкаю!

Соколов напряженно наблюдал за этим необычным диалогом, примечал, как постепенно багровел Буянов, видно, сдерживать себя ему было не так и легко.

— Бюрократов, чинуш, тупых администраторов, поди, ругаешь на чем свет стоит, считаешь виноватыми их во всех бедах.

— Крою, голубчиков, до Исуса Христа добираюсь.

— Так чем же ты от них отличаешься?! — вдруг закричал Буянов.

Авдонин вскочил, вытянулся.

— Никак нет, ничем не отличаюсь.

— Почему твой сосед — председатель «Коммунара» Денис Ганин — может быть человеком, а ты, как сам признаешься, по-кабаньи хрюкать начал?!

— Не могу знать.

— Садись. Нечего мне тут Швейка изображать, не ищи уловок, отвечай, раз фронтовыми друзьями клялся. Я тебя предупреждал, что вопросы будут не легкие.

Авдонин сел, опять заплакал.

— В штрафную бы роту меня, Илларион Степанович, на самую смерть пошел бы. Вчера на бабку Катерину орать стал. А она подошла ко мне, ладошку сухонькую вот сюда, к груди моей, приложила и говорить тихо так, с распевочкой: «Сыно-о-о-чек мой мила-а-а-ай, ты ж забыл, наверное, я сестра родная твоей матушки. Она же от слов твоих, поди, в гробу переворачивается». Теперь куда ни пойду, голос тот тихий слышу... — И опять полез кулачищами в глаза.

— Ну вот что, Семен Титыч. Бабка та тебе куда больше сказала, чем я могу. Штрафную роту мы тебе подыщем. Ну, утри слезы и скажи серьезно: кого бы ты вместо себя порекомендовал в председатели колхоза?

Авдонин, казалось, потерял дар речи. По мере того как приходил в чувство, высыхали его глаза, наполняясь ничем не прикрытой злобой.

— Только не Надюху! Если будеть Надюха, уйду отседова на край света.