В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

привидится на заре утренней... Нет, возможно, уже и не привидится. Как?! Не может того быть! Она не ослепла душой. Он живет в ней, а если живет, — значит, привидится. Хорошо бы сейчас, вот именно сию минуту.

— Иди-ка, Светлана, сюда. Погляди на лунную дорогу через озеро.

Светлана вздрогнула, с некоторым испугом всмотрелась в Надежду Ивановну и тихонько, на цыпочках подошла к окошку.

— Видишь, красота-то какая. Дорога лунная через все озеро. Смотрю на нее, а все чудится, что тенью по ней идет Михаил, шагает, шагает, и все почему-то на одном месте.

И опять вздрогнула Светлана, уже внутренне.

— Ну расскажи что-нибудь про свое детство, хочу послушать, — после долгого молчания попросила Калинкина.

* * *

Немногое могла рассказать Светлана о своем детстве. Промчалось оно в районном городке. Отец и мать ее были учителями. Отец и сейчас работает директором школы.

Что ж, детство как детство, веселое, беззаботное. Пожалуй, интереснее вспомнить о студенческой юности.

Вышло так, что студенты пединститута еще на первом курсе признали в ней вожака, с тех пор она была неизменным комсоргом сначала группы, потом филологического факультета. Светлана привыкла к тому, что к ней мчались сломя голову гонцы и кричали: «Света, выручай, Афонину не дают стипендию!», «Света, растолкуй догматикам, что стихи свои упадочные Ивашкин написал под минутным мрачнейшим настроением, с Диной своей поссорился. А ему черт знает что приписывают!»

И Света шла выручать Афонина, напористая, упрямая и дотошная. Был у нее особый прием, как она говорила, оглушать шепотом. Декан полагал, что на него шквал надвигается, заранее уши закрывал. Но Светлана дирижерским взмахом рук осаживала ораву шумных помощников и начинала развивать свой взгляд на Афонина совсем тихо и с такой железной логикой, с такими сердечными заверениями, что декан лишь руками разводил: верю, это действительно талантливый студент, и со стипендией, разумеется, постараемся все уладить.

Упадочный поэт после адвокатской речи Светланы на собрании ворвался час спустя в ее комнату в общежитии и прочел новые стихи с таким оптимистическим зарядом, что от былого его пессимизма и следа не осталось. И вот Светлана уже скликает почти все общежитие в свою комнату и требует: «Послушайте! Кто там городил, что он упадочный? Дина! Где Дина? Почему она до сих пор с Ивашкиным не помирилась? Ты вот что, Ивашкин, посвяти стихи эти своей Дине». — «Я лучше тебе их посвящу». — «Но, но! Ты мне брось, Ивашкин, вот если бы ты меня любил, как Дину, это было бы настоящее посвящение...»

Ивашкин, Ивашкин, где ты сейчас и где твоя Дина? Поженились они еще в пединституте. Не один раз звали Светлану молодые супруги в бурные минуты недоразумений своих, и она мирила молодоженов.

Превращался мир между Ивашкиным и Диной опять в развеселую студенческую вечеринку, такую бурную, с такой искренней душевной отдачей, что, кажется, до сих пор и голова чуточку кругом идет, и сердце от восторга заходится.

Вдруг вспомнилось, как захохотало все собрание, когда она приложила палец к раскудрявой, взлохмаченной голове своего подзащитного и сказала: «Голова у нашего поэта такая горячая, что, боюсь, кудри скоро задымятся!»

Хохотали комсомольцы, улыбался и сам Ивашкин. А Дина его смеялась и плакала...

Светлана и сама сейчас, рассказывая об этом Надежде Ивановне, похоже и смеется и плачет. Как она ждала своего поэта — любимого человека...

И вот тебе... Соколов, Анатолий Петрович Соколов. Ну, почему, почему именно он? А впрочем, теперь и его нет. Все. Забыть. Вычеркнуть.

Светлану мучает уже давно для нее привычный скрытный смех. Нехороший смех. И не потому, что он горький. Можно и горько вслух рассмеяться, разрядить себя. А тут другое. Сидит, бывало, один на один с Аркадием Ганиным окаменевшая, взгляд в себя обращен, и не знает ее муж, как она разрушает что-то бесконечно доброе, дорогое в себе тем нехорошим смехом, не слышимым для него.

Вот и теперь смеется над собой Светлана, дескать, сказать-то можно: забудь Соколова, да вот попробуй забудь. И надо ли забывать? Не слишком ли много она вычеркивает в своей жизни? Не слишком ли далеко отступает? Было же, было вокруг нее целое море людское. Юность многоликая. Далеко уходила Светлана в это открытое, всегда беспокойное море. Всяко приходилось ей. Порой умирала от страха за ту или другую молодую судьбу и воскресала, когда бесшабашность иного юного максималиста оборачивалась разумной дерзостью, колючая и, казалось, все на свете перечеркивающая категоричность на поверку оказывалась нетерпимостью ко лжи и фальши и прежде всего в самом себе. Конечно, случалось, что Светлана кое-кому выносила беспощадный приговор: эх, ты, как был подонком, так и остался подонком, а я-то думала, что середка твоя золотая. Но суть не в том, что море иногда выкидывает на берег что-то гадкое, разложившееся, а суть в самом неугомонном бурлящем море, не терпящем в себе инородное тело.

Первым ее отступлением, пожалуй, вот это и можно назвать: рассталась с морем. Бог ты мой, как тихо стало, будто оглохла.

Школа какое-то время восполняла то, с чем было немыслимо распрощаться; пусть масштаб другой, но те же проблемы, страсти, поиски. И все-таки отступление началось. Словно не набирала грудь Светланы столько воздуха, как это было прежде, дыхание стало короче, мельче, и, видно, не так уже оно согревало тех, кто нуждался в ее душевном тепле. Осознать это было невыносимо трудно, а когда осознала — поняла, что не может смириться с таким положением вещей, взбунтовалась. Но бунт ее в стенах дома Аркадия Ганина был похож на суховей, который еще больше иссушал ее душу.

Вторым отступлением, толкавшим Светлану на грань катастрофы, был отказ от всего, что значил для нее Соколов. Ну как объяснить, что он для нее значил? Надя, Надежда Ивановна, ну как рассказать тебе об этом хотя бы мысленно?

Живет человек на свете, как, допустим, жила она, Светлана Кравцова, до встречи с Соколовым. Молодо жила, восторженно, всего с избытком: и радостей, и печалей, и забот, и волнений.

Волнений... Вот тут, до встречи с Соколовым, она и не все понимала. Оказалось, что есть особенное волнение. Когда узнала, что это такое, почудилось, будто кто-то подтолкнул ее, осторожно, бережно, однако настойчиво. Подтолкнул и сказал: ну, иди, иди же, беги!

И побежала... Странно ощущать это. Хорошо, удивительно хорошо! Да нет же, плохо, все очень плохо. Беда-то какая! Шутка сказать — полюбила