В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

отличила бы. А вздоха нет, и листья молчат. И Светлане чудится, будто в сумерках стоит некто немой, хочет что-то ей подсказать, открыть какую-то важную тайну и никак не может одолеть невыносимую тягость неизреченности. А может, это он, Соколов, затаился где-то здесь и, если не увидеть его, не окликнуть, — случится непоправимое.

Пусть не услышать, не ощутить, но увидеть-то, увидеть его... неужели и это невозможно? Вон там, за ветлой, хотя бы тень его.

А может, выбежать на улицу, подойти к той ветле, и если он действительно притаился... Нет, это слишком было бы много для нее, настолько много, что, наверное, наконец заговорил бы тот немой и все живое на земле проснулось бы, и люди тоже. И как знать, наверное, иные из них стали бы показывать на них пальцем, может, и камни швырять в голову. И пусть! Пусть будет так! Пусть звучит голос сурового председателя: «Разбирается персональное дело...»

Светлана закрывает уши руками, но голос воображаемого председателя становится еще громче. А вот и слышится смех Надежды Ипполитовны, очень горький смех и в то же время злорадный. В памяти всплывают ее беспощадные слова: «Лучше бы он ушел тогда от меня к вам. Признаться, я была поражена, что вы так легко сдались...»

И от этих слов, будто услышанных только что, Светлане становится невыносимо. Обида, стыд, чувство беспомощности — все это, перемешанное, снова взорвалось в ней. И, казалось, те самые слезы, которые она сумела сдержать тогда, при встрече с Надеждой Ипполитовной, пробились сейчас; а когда наконец выплакалась, опять оцепенела, вслушиваясь в безмолвие предутреннего рассвета, мучаясь неизреченностью такого участливого к ней, где-то совсем рядом затаенного в сумерках немого. Едва угадывается фантастический лик его с головой огромной, косматой вон там, за ветлой.

А может, это все-таки он, Анатолий Соколов, искаженный причудами предрассветных теней?

Еще мгновение — и Светлана выбежала бы на улицу, да вдруг избавился от своего мучительного безгласия затаенный немой, разразился внезапным, до несуразности звонким голосом совсем еще молодого петуха. Светлана даже отшатнулась от окна с таким видом, будто ее жестоко обманули: «Разве этого я ожидала?!»

Но прошла минута, другая, заголосили петухи во всех концах села, и Светлана грустно заулыбалась, покачала головой, как бы желая сказать: и на этом сему миру спасибо, хоть избавилась от оцепенения.

Петухи смолкли, но разрядка пришла, и Светлана уже без прежнего напряжения думала о том, какая она таинственная, земля, в предрассветный час.

Скоро наступит утреннее деревенское неугомонье: заревут коровы, загремят ведрами бабы, поплывет по улицам их распевный говорок, зазвучат в незлобивой перебранке, в соленых шутках, в невластных наказах голоса мужиков. А сейчас пока тихо на селе. Еще в полной силе своей предрассветная дрема, когда сны самые сладкие или самые тревожные досматриваются и уже дает о себе знать извечный инстинкт хлебороба — неминучей побудки. Свет ли едва уловимый еще не взошедшего солнца будил тот инстинкт или нашептывала свои повеления вставать на работу неусыпная совесть... И все-таки сон, будто чувствуя, сколь мало остается ему властвовать, особо хмельной нахлынью туманит разум спящих. Не зря же говорят, что об эту пору к своим жертвам крадутся разбойники.

Но не только этим славен предрассветный час. Травы напиваются росою, а кто через час уже будет приговаривать на лугах: коси, коса, пока роса, — по наитию сонному, навеянному сновидениями, обнимает своих жен до сладкого хруста в костях. И это, наверное, хорошо чувствует сама вселенная, потому и погружает землю в предрассветный час в такую таинственную тишину.

И опять становится невыносимо тяжко Светлане. Какое-то туманное навлечение морило ее, которое может почувствовать лишь молодая женщина с неосознанной жаждой материнства. Да, сегодня, быть может, вот в эту предрассветную минуту, и случилось бы с ней то самое, от чего впоследствии в человеческой семье появился бы еще один человек, непременно с душой светлой, потому что говорят: когда рождаются дети в любви истинной... Светлана закрывает лицо руками. Не своими, а его руками надо бы ощутить этот бунтующий ток крови вот тут, на влажных висках, даже в этих крохотных жилках. Слушает Светлана ток крови, глухие удары ее, освободителя ждет, того самого, кто дал бы ей волю от самой же себя: сейчас распахну твою душу настежь — выходи самым сокровенным, потаенным своим существом, сейчас тебе все, даже что называют грешным, станет дозволено, ты шла к своему освобождению дорогой настолько же трудной, насколько и чистой. Не пришло освобождение...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Зыбким был сон Соколова у шалаша Ганина. В семь часов утра Анатолий Петрович уже выехал вместе с Браташом и Денисом Денисовичем на совещание в районный центр Серпилино. К десяти часам там должны были собраться люди, так или иначе имеющие отношение к охране земли. Серпилинский район был выбран потому, что здесь, как ни в одном другом районе области, к земле относились по-варварски.

Не все из приглашенных знали, о чем пойдет речь. Соколову хотелось как бы застигнуть виноватых врасплох, что называется поймать с поличным. Пусть попереживают, гадая, зачем их вызвали. И если прибудут без бумаг, тем лучше: у таких немалый опыт прятаться за документы.

Соколов чувствовал, что было в его рассуждениях нечто от буяновской беспощадности.

«Ну и черт с ним... буяновское, так буяновское... Кто сказал, что его жестокость была лишь пороком?»

От этой мысли на минуту-другую стало легче, будто тугой ремень позволил себе поослабить. Казалось бы, ну и отлично, утвердись в этом настроении, тем более что у тебя сейчас и так на душе кошки скребут.

Но вот он тут как тут, знакомый вопрос, прилипчивый, въедливый: а не сползаешь ли к тому, что не очень-то терпел в своем предшественнике? Чтобы перенять буяновское крупное, достойное — надо иметь недюжинные способности, талант, талант, брат, надо иметь, а то, что было в нем скверным, э, такое даже бездарным само в руки дается.

Соколов напряженно вдумывается в эту мысль, и ему кажется, что он слышит, как ее произносит со своей острой иронической улыбкой Светлана Кравцова: еще посмотрим, так ли намного ты лучше Аркадия Ганина, разве только благополучней его, удачливей... Но увидишь, как жестоко отомстит тебе судьба, если сползешь до самого худшего, что с таким благородным негодованием осуждал когда-то в Буянове...

Неужели Светлана и вправду сейчас так думает о нем? Зачем ему этот нелицеприятный взгляд на себя глазами