В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

вами гордая, знающая себе цену женщина. И как я была довольна, что завоевывал ты меня, а не я тебя... Пожалуй, тогда ты меня любил. Жаль, что письма той поры не сберегла. Это надо же... не сохранила, и все тут...

— А зачем они тебе?

— Ты имеешь право об этом спросить и позлее. А она, Кравцова, поди, как рыба об лед бьется, твоего внимания добивается. Живет человек! И слеза горючая обжигает ее. Нужна, видно, эта слеза для орошения, иначе душа бесплодной пустыней становится. Пожалуй, вот это и случилось...

* * *

Старик Ганин нет-нет да и улавливал отраженное в зеркале автомобиля хмурое лицо Соколова; как бы глубоко ни уважал он этого человека, как бы ни осуждал сына, а что поделаешь с собой, царапает обида сердце, донимает какая-то неловкость, злом ее не назовешь, да и на добро не очень похожа. Надо бы, надо Соколову далеко обходить стороной Светлану. Особенно сейчас. Утром узнал Денис Денисович от директора школы, что не ночевала Светлана в молодежном лагере на полевом стане. Значит, неправду написала в записке невестка. А может, просто раздумала в последнюю минуту к своим ученикам ехать? Где же она теперь? Не навсегда ли покинула? Вернется ли к Аркадию? С тоски можно пропасть, если такое случится. Успел привязаться к Светлане, как к родной дочери. А главное, Аркадия тогда уже ничем не остановишь, так и покатится дальше.

Денис Денисович опять уловил в зеркале отражение лица Соколова, глянул на него с такой неожиданной для себя неприязнью, что тут же скрыл глаза под насупленными бровями. Нехорошо стало от мысли, что невольно сравнивает Соколова с сыном. Ну, почему так вышло, что Соколов пошел в гору, а сын вниз покатился?

Вспомнилась пора, пожалуй, самой ожесточенной схватки с сыном в те трудные годы, когда называли Аркадия секретарем по мясу. Ожидался приезд Главного в область. Аркадий предупредил: не исключено, что высокий гость захочет побывать и в колхозе «Коммунар». Вполне возможно, что Ганиным выпадет честь принимать Главного в своем доме.

Возбужденный, радостный и в то же время снедаемый тревогой, Аркадий давал указания матери, как прибрать дом, что приготовить. Подошел к отцу, положил руку на его голову:

— Ну а тебе, батя, в связи с этим историческим событием придется дать согласие на выполнение четвертого плана.

Денис Денисович выждал, когда сын снимет руку с его головы, и сказал по-отечески мягко, с извинительным укором:

— Как же тебе не стыдно требовать от меня немыслимого?

— Мы все делаем немыслимое! — закричал Аркадий. — И грош была бы нам цена, если бы не умели делать немыслимое.

Денис Денисович зыркнул дьяволом из-под навеса бровищ на сына.

— Не позволю хозяйство губить! Я в него всю душу по капельке вложил.

Аркадий остановился перед окном, долго стоял в оцепенении. Упрямство отца отнимало последние силы. Вдруг жахнул фарфоровой чашкой, попавшейся под руку, об пол.

— К черту! На пенсию! Давно уже лета вышли!

— Меня-а-а-а? На пенсию?

— Да, да! На эту самую почетную-распочетную пенсию! Мы уж воздадим тебе должное и свернем, как скалу, с дороги. Хватит — понянчились...

Денис Денисович встал, растопырил руки, ну медведь медведем, хоть иди на него с рогатиной.

— А ну подними, поганец, черепки... Подними, тебе говорят!

Варвара Петровна принялась быстро собирать черепки, утирая слёзы.

— С ума посходили. Да разве можно так вот вражду между отцом и сыном? Господи, за что такое наказание?

Денис Денисович опять сел на стул, сказал ровным, спокойным голосом, будто ничего особенного не случилось:

— Жаль, конечно, если высокий гость обойдет наш дом. Посидели бы запросто за столом, потолковали бы о житье-бытье. Уж я бы ему все досконально выложил.

— Да, конечно! — негодовал Аркадий. — Уж ты бы ему напел такого, что мне потом хоть в петлю лезь. Нет, я ни за что не допущу такой встречи, знаю, чем она может для меня обернуться. А если бы с умом — все, все могло бы обернуться истинным счастьем. Но вот родной батя встал поперек дороги. Может, одумаешься?

— Нет, не одумаюсь. Мало того, с сего часу начну письмо ему сочинять. Письмом оно даже будет лучше, мысли не расползутся. Уж я пропишу и про телят ваших бумажных, и поросят, сотворенных из навозного пара...

Аркадий схватился за голову, уткнулся в полушубок отца, висевший у двери:

— Самые гнусные клеветники, анонимщики такого зла не делают, как отец родной. — Оторвался от шубы, добавил тихо, но клятвенно: — Больше ноги моей в этом доме не будет!

...И все-таки нагрянул Аркадий в родной дом через неделю. Дениса Денисовича не было. Аркадий сбросил пальто на скамейку, устремился к столу, где обычно лежали бумаги отца.

— Что тебе, сынок? — прикладывая вздрагивающие пальцы ко рту, спросила Варвара Петровна.

— Письмо он писал?

— Да сопел, почитай, вечеров пять подряд, до петухов за бумагой засиживался.

— Надо найти, мама, изъять. Он же под нуль подведет и себя и меня. Это все равно что приговор себе подписать.

Варвара Петровна бросилась к столу, но вдруг опомнилась:

— Ой, лютовать же будет!

— Пусть лютует. Надо спасать, мама, и его и меня.

Все перерыли сын и мать на столе, в столе, но ничего не нашли. Аркадий бросился шарить по другим местам, смятенно прикидывая, где бы мог отец хранить свое страшное письмо.

Неужели в сейф замкнул у себя в правлении? Или уже успел по почте отправить?

Письмо Денис Денисович действительно послал по почте, получил короткий ответ из ЦК, что соображения его изучаются.

И вот сейчас глядит он в спину Соколова, а впереди, по дороге, перед мчащимся автомобилем, будто в тумане, видится сын. Мчится на Аркадия неотвратимо автомобиль. Еще минута — и сын под колесами. Сердце старика заходится, а мысль, суровая, беспощадная, все равно течет своим жестким руслом: «Больше всего за карьеру сыночек-то мой боялся. А вот этот, — Денис Денисович в воображении тычет пальцем прямо в спину Соколова, — этот ни черта не боялся. Жизнь-то и распорядилась: Соколов — первый секретарь, а мой Аркадий никто. Можно было бы и радоваться такому исходу, если бы речь шла не о сыне...»

* * *