В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Участники совещания занимали места в зале заседаний райкома партии. Браташ сел в третьем ряду у стенки, потом перешел на пятый: уж больно хотелось ему найти выгодную точку наблюдения, такую, чтобы и зал был виден и президиум, а вот самому хорошо бы оказаться в тени. Называл он это — работать скрытой камерой. Если хоть крупицу увидишь такого, что никак не выдумаешь, значит, день прожил не зря.

В джинсах, в коротенькой, не слишком яркой ковбойке, Браташ производил впечатление агронома, только что покинувшего работу на поле. Он знал толк в людях, от которых как бы веяло ветерком, настоянным на дымах костров, на лесных, луговых запахах, и сам производил подобное впечатление.

Приглядывался, прислушивался Браташ к тому, что вокруг него происходило, с притворно-безучастным видом, который многих обманывал: сидит себе человек, погруженный в свои думы, и пусть сидит, от таких, как от спящего, и таиться нет смысла. Но умел Браташ в нужную минуту как бы очнуться от своей безучастности, будто из омута вынырнуть.

Вот и сейчас вдруг увидел Алексея Тимофеевича Лосева, заулыбался ему, и тот невольно засветился ответным приветом с некоторой долей хорошей зависти: мол, ох и лукав же ты, шельмец, мне бы хоть немного твоего обаяния, подвинься, будем сидеть рядом.

Браташа давно интересовал этот человек — бывший председатель райисполкома, которому нынче не очень разумная судьба уготовила роль редактора районной газеты.

— Занимай, пресса, свои законные места! — пошутил Лосев с той бравадой, когда хотят сказать: ничего не попишешь, разжалован, а вот убедитесь — креплюсь.

— Рад вас видеть, Алексей Тимофеевич!

— И я рад. Черт знает, что в тебе такое... Знаю, не так уж и чтишь меня, а вот увижу, и теплей на душе. — И, словно испугавшись, не слишком ли согрешил по части сантиментов, добавил грубовато: — Будто уверен, что персональную пенсию поможешь мне выхлопотать.

В зал вошли руководители области и района. Рядом с Соколовым за столом президиума сел председатель облисполкома Сергей Павлович Зимин. По лицу Лосева пробежала нервическая усмешка; видно, нелегко ему было смириться с тем, что его бывший преемник Зимин сидит в президиуме, а он вынужден довольствоваться скромным местом редактора районной газеты.

Когда Лосев сдавал Зимину свои дела председателя райисполкома, он был глубоко уверен: минует полгода, год, и этот агроном, который ни черта, кроме земли, не знает, с треском провалится. Как знать, может, еще придет такое время, когда поклонятся ему, Лосеву, в ноги и скажут: извини, дорогой Алексей Тимофеевич, признаем, что допущена непростительная ошибка, займите с почетом подобающее вам место, ведь как-никак в пору Буянова считали вас в области по праву звездой далеко не самой малой величины.

То была заветная мечта Лосева — опять сесть на коня. Браташ хорошо знал об этом. Алексей Тимофеевич не один раз делился с ним самым сокровенным. Нравилось ему, что умел писатель слушать. Пусть не проявлял Браташ при этом сочувствия, даже порой с этакой дружеской провокационностью подзуживал, сбивая его еще на более обнаженную откровенность, зато приятно было ощущать: ты все-таки кому-то нужен, над твоей судьбой задумываются.

Да, многое Браташ уже смог понять в Лосеве, догадывался, как он ненавидел Зимина; знал, что между ними шли упорные бои еще в ту пору, когда нынешний председатель облисполкома работал районным агрономом. Не один раз Лосев пытался «обломать рога» агроному, но не так просто было справиться с этим человеком. И вот по иронии судьбы Зимин сначала сменил его в райисполкоме, а потом стал председателем облисполкома. Заклятый враг его пошел вверх, а он покатился вниз, стал «щелкопером-газетчиком».

Свое падение Лосев объяснял Браташу очень просто: «За что-то невзлюбил меня Соколов. Непонятный он человек. Буянов — тот был весь на виду, душа нараспашку, а этот с какими-то хитрыми замочками, никак ключ не подберешь».

Повергала Лосева в недоумение политика Соколова в расстановке кадров. Наблюдал за изменениями в руководстве области и ломал голову: какова же логика перемен? Оттирает Соколов каждого, кто был в чести у Буянова? Нет, не всегда. Кажется, терпит даже тех, кто до сих пор вздыхает по Буянову, не скрывая, что новый секретарь, в их представлении, в сравнении с прежним все равно что кукушка с ястребом. Однако по нраву Соколову и такие, как вот этот Зимин. Да ведь Буянов и на пушечный выстрел к себе не подпускал Зимина, сколько раз порол его на совещаниях за норов, амбицию. «Удивляюсь Соколову, — однажды признался Лосев Браташу, — почему он так Зимина поддерживает? Да он же сам до крови будет царапаться о его колючки. Нет, не уживутся два медведя в одной берлоге». — «Не все любят безусловную покладистость, — возразил Браташ, — видно, Соколов понимает, что за покладистостью бездарность иногда уютно устраивается. А колючий — тот думать умеет, свое мнение отстаивать». — «Свое мнение, — передразнил в сердцах Лосев. — Я тоже свое мнение отстаивал перед Соколовым, а что получилось?»

«Получилось, что нынешнее время предпочло Зимина Лосеву, — размышлял потом Браташ один на один с блокнотом. — Осмыслить надо нечто очень существенное: насколько общее и закономерное явление — Зимины на смену Лосевым».

Занимала эта мысль Браташа и сегодня. Он знал, что с основным докладом об охране земли должен был выступить председатель облисполкома. Браташу приходилось уже не однажды слушать Зимина. Не претендуя на роль пламенного оратора, он умел думать за трибуной, озабоченно размышлять о вещах земных, конкретных. Впрочем, такой же стиль и у Соколова. Нравилось Браташу, что между секретарем обкома и председателем облисполкома нет того непонятного распределения ролей, как было в пору Буянова.

Находил возможным и нужным Буянов порой оборвать прямо на людях председателя облисполкома Каткова, выставить его в неприглядном свете, этаким козлом отпущения самых тяжких грехов, в которых не худо было бы прежде всего самому покаяться. И Катков все покорно сносил, безропотный, с темными, печальными глазами. Был он покладистым человеком, и, наверное, так удобнее жилось ему на свете, несмотря на печаль в глазах. И вот это особенно бесило Браташа. Зачем Катков унижается, зачем так откровенно поступается своим человеческим достоинством? Да вскинь голову, возрази! Если не на людях, то один на один дай отпор Буянову, может, он в этом больше всего нуждается.

Так не однажды когда-то думал Браташ. Сегодня об этом