В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Вот именно, почему? — переспросил Ганин, буравя Курносова свирепым взглядом. — Равнодушный? Так с виду это был я, я равнодушный, на прогрессивное начинание рукой махнул. А какой же он равнодушный, если трактора на пойму чуть ли не с музыкой послал, с речами пламенными! Сразу же, с ходу, передовое начинание на «ура» подхватил! А потом это распобедное «ура» — «караулом» обернулось. Вот так, дорогой товарищ прогрессист! Угодник ты, выскочка, а не прогрессист! Первым в сводку попасть торопишься. Прогресс твой липовый, одна туманная видимость. Знаешь, что туманчик, мираж этот иногда руководящим товарищам радужной картинкой глаз ублажает, душу умасливает. — Снова повернулся к президиуму, спросил с притворным испугом: — Или, может, я в демагогию ударился? Может, не так говорю?

— Так, все так! — с прежним бесстрашием ответил Зимин.

— Ну и слава богу, тогда я на этом и закончу. А «подарочки» все-таки самолично вручу.

Старик сошел с трибуны, направился прямо к Курносову, приостановился, оглядывая зал:

— Что-то музыки не слышу! Туш надо бы!

Зал под хохот рукоплескал, а Курносов отворачивался от Ганина.

— Ишь ты, заслуженную награду отвергает. Тогда я тут у твоих ног оставлю. А Савчуку в перерыв вручу.

Когда Ганин сел на свое место, Зимин медленно поднялся, задумчивый, на сей раз даже несколько смущенный.

— Говорят, самоуничижение паче гордости, но я скаку... «Подарочек» тот поделом сегодня и лично мне вручен. Страшный «подарочек». Эх, товарищ Курносов, боюсь наговорить вам грубых слов, да придется. Не выдержу, выскажу, тем более что многое адресую лично себе. Ваше подобострастие, товарищ Курносов, угодничество под личиной героической преданности — это все тот же проклятый песок. И то, что я благосклонно принимал ваше угодничество — это уже песок в моей душе. Вот так и надо признать, если мы сегодня разговариваем друг с другом как мужчины.

Лосев доверительно наклонился к Браташу, стараясь, чтобы только он заметил его иронию:

— Ну и деятели. Элементарно поставить себя не могут...

— На пьедестал не могут себя поставить? — спросил Браташ, глядя в лицо Лосеву с бесцеремонной насмешливостью. — Ничего, эти мужчины сумеют сделать свое дело и не взгромождаясь на пьедесталы...

* * *

«Что же мне делать с тобой, дорогой Александр Степанович», — думал Соколов, глядя на секретаря Серпилинского райкома партии. Давно собирался высказать ему горькие мысли, да все почему-то откладывал. И вот сегодня, после совещания, решил поговорить откровенно.

Как руководитель болел Кондрашов очень серьезным недугом. И если бы только он один. Тем настоятельней была необходимость разобраться в его беде.

Не умеет Кондрашов подбирать, а главное, ценить достойных помощников: мол, что вы можете, все к черту провалите, если сам не возьмешься за дело.

Конечно, Кондрашов и такие, как он, удивительно самоотверженные люди. Порой нагружают их без меры. Везет человек, и ладно, этот любой воз в гору вытащит, а схватился за сердце — пошлем на море, подлечим. Но случается, уже ни море не помогает, ни больницы.

Тревожило Соколова и другое: он понимал, что рядом с Кондрашовыми, которые стараются сделать за других все и вся, ничего не растет, не развивается. Их помощники живут в вечной неуверенности, шагу не могут сделать без оглядки на «первого», или, как еще говорят, на «хозяина». Иные из них невольно смиряются с положением иждивенца. Но ведь твой лучший помощник рано или поздно должен сменить тебя. А для этого ему нужна серьезная школа, надо же думать, кому стоять у руля завтра.

Вот о чем предстояло говорить Соколову с секретарем Серпилинского райкома партии. Начал он этот сложный разговор с Кондрашовым еще утром, до совещания. Зашел вместе с ним в его кабинет, сказал сочувственно:

— Ну, что, Александр Степанович, устал, брат, чем-то взвинчен?

Кондрашов ответил не сразу. Казалось, слово «взвинчен» никак не подходило к этому внешне сдержанному, непроницаемому человеку, бывшему офицеру-фронтовику.

— Есть немного, — наконец признался он.

Какое-то запоздалое смущение неожиданно сломало пелену непроницаемости Кондрашова, как яичную скорлупу. Именно это сравнение приходило Соколову, потому что сухощавое коричневое лицо Кондрашова не помягчело от смущенной улыбки, а иссеклось резкими морщинами, будто трещинами.

В запавших темных глазах все явственней давала себя знать напряженная настороженность. Густой бас Кондрашова звучал надтреснуто.

— Что с тобой, не заболел?

И опять стало непроницаемым лицо Кондрашова. Всем своим видом он как бы подчеркивал: зачем нам эти нежности.

— Да нет, здоров. Просто дела заели. Сенокос, уборочная подступает. Одну сумасшедшую кампанию закончишь — другая начинается.

— А не добавляем мы сами этой сумасшедчинки в наши дела? — осторожно спросил Анатолий Петрович.

— Так если не вертеться волчком — все к черту прошляпишь.

— Вот, вот, я и хочу поговорить с тобой об этом самом стиле «волчок». — Соколов прищелкнул пальцами так, будто запускал юлу. — Но это потом, после совещания. А теперь скажи, как это ты допустил, что у тебя под носом обижают Комаркову?

— Кто обижает?

— Да, говорят, в клубе вашем устроили какой-то вечер. Выступал приезжий литератор.

— Действительно, спрашивали у меня разрешения.

— Значит, без твоего разрешения... даже это не смей. Впрочем, дело не в том. Разрешение ты дал, дошли руки и до этого, так сказать, культурного мероприятия. Ох, и ненавижу словечко.

— Да, не из свежих.

— Так вот, неделю побывал заезжий литератор в нашей области, все увидел, все понял и закатил речь о дутой героине Комарковой. Это тебе известно?

— Признаться, нет, неделю не был в Серпилине.

— Видите ли, до него никто не догадался развенчать Комаркову. Вот он и постарался. И что любопытно — Лосев ему подпевал.

Кондрашов резко повернулся к телефону.

— Сейчас я ему просветлю мозги!

Анатолий Петрович накрыл диск телефона ладонью, сказал насмешливо:

— Может, пока отложим просветление мозгов Лосева? Тем более что это не очень простая операция. Я давно вожусь с этим человеком. Терпение мое лопнуло. Завтра же поеду с ним к Комарковой и заставлю на коленях вымаливать прощение.

— Давненько я не видал ее. А когда-то она для меня...

Кондрашов не договорил, хотя чувствовал, что Соколов ждет, чем все-таки он закончит мысль.

— Может, и свой грех чувствуешь перед Комарковой?

Кондрашов потрогал кадык, будто унимая боль в горле, ответил уклончиво: