В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Браташ знал, что Соколов с Зиминым иногда очень напряженно спорят. Но тут было все честно, тут выясняли истину равные, уважающие друг друга люди. Видно, в том и секрет, что Соколову необходим умный деятельный соратник. Но неужели Буянов не нуждался в таких соратниках?

Буянов. Опять Буянов. Чувствует Браташ, что ничего не сможет понять ни во вчерашних делах этой области, ни в сегодняшних без многомерного взгляда на этого недюжинного человека. Что сохранили от Буянова его преемники, от чего отрешились? Сумеют ли сберечь то, чем славен был духовный золотой фонд Буяновых, сумеют ли избавиться от их пороков?

Да, тихая, покорная печаль в глазах Каткова, как она порой больно отзывалась в душе Браташа. И каково же было его негодование, когда понял он, что за этой печалью кроется своеобразное прекраснодушие, мимикрия не столь уж и недовольного своей судьбой иждивенца.

Зимину ненавистно и прекраснодушие и тем более иждивенчество. Был он угловатый, с широченными плечами. Браташу нравилось его лицо простолюдина, с крепкими скулами, с медвежьими глазами. И вместе с тем Зимин был истинный интеллигент, признанный агроном с кандидатской степенью.

* * *

Около полутора часов длился доклад Зимина. Знал председатель, в каком состоянии находятся земельные угодья области, знал хозяев земли и радивых и нерадивых.

— Здесь собрались не только те, кто бережет землю, но и те, кто губит ее.

Зимин многозначительно помолчал, внимательно оглядывая притихший зал, ища встречи взглядом с теми, кому был намерен высказать беспощадный упрек. Вот он один из них — секретарь Щегловского райсовета Синицын.

— Товарищ Синицын, с вашего позволения, зачитаю составленное вами предписание. Важная, о‑о-очень важная бумага, даже гербовой печатью скреплена. Вот убедитесь, товарищи!

Зимин высоко поднимает лист бумаги.

— Впрочем, прошу вас, подойдите сюда и зачитайте сей документ сами. Это не так и страшно, что вы отберете несколько минут моего регламента. Куда страшнее другое...

Зал напряженно наблюдает, как поднимается в задних рядах худощавый сутулый человек в очках, нерешительно подходит к трибуне.

— Прошу вас, прочтите, — Зимин протягивает Синицыну лист бумаги, облокачивается о трибуну, терпеливо ждет.

— «Председателю колхоза «Ударник», — читает Синицын, прокашливаясь.

— Громче! Не мямли! — крикнул Ганин из зала.

— «Председателю колхоза «Ударник» товарищу М. Н. Курагину. Выделить земельные участки: киносети 0,5 га, нефтебазе 0,5 га, турбазе 0,6 га, райфо 0,4 га, пенсионерам 0,7 га, типографии 0,3 га, нарсуду 0,24 га».

— Ну и как, товарищ Синицын, послушался вас председатель колхоза Курагин?

— Пока нет, Сергей Павлович.

— Пока нет. Вы же знаете закон: сначала преврати в пашню бросовую землю — столько же, сколько просишь у колхоза, или возмести стоимость этих работ. А тут секретарь райсовета пишет бумагу выдать столько-то гектаров земли, как будто речь идет о килограмме гвоздей или о банном венике! Товарищи, неужели у нас возможно подобное?!

И такое недоумение отразилось на лице Зимина, что Синицын потерянно развел руками, сказал едва слышно:

— Сам не пойму, как это получилось...

— И не поймете, пока не загонят вам ежа вот сюда — под череп! — Зимин прижал огромные загорелые ручищи к шишковатому лбу, постоял так мгновение-другое, как бы говоря: у меня этот беспощадный еж давно сидит под черепом.

Зимин еще не однажды завязывал диалог с теми, кого следовало устыдить, высмеять, и с теми, кого следовало поставить в хороший пример, порой уступал на минуту-другую трибуну, если чувствовал, что собеседник может подчеркнуть, дополнить его мысль. Создавалось впечатление, что здесь каждый в зале ждал, что ему придется вклиниться в доклад вольно или невольно, а потому ухо надо держать востро.

В сущности, то же самое делал и Соколов. Начал он свое выступление с вопроса Горшкову. И можно было тот вопрос назвать язвительным, если бы не прозвучал он так горько:

— Как вам дышалось, Андрей Силыч, у оврагов?

— А у меня все время одышка, — болезненно морщась, ответил директор угольного треста. — Элементарное ожирение.

Горшков полагал, что сумел построить хитроумную ловушку: сейчас ты и покажешь свою культуру, такт, воспитанность, дорогой товарищ секретарь, не сможешь не обыграть мое ожирение. И Соколов обыграл, но не как представлялось Горшкову.

— Болезнь есть болезнь, — сочувственно сказал он. — Я знаю, насколько вы человек энергичный, конечно же не от безделия беда ваша. Но есть ожирение другого рода, имя ему — равнодушие. Скажите, Андрей Силыч, к вам никогда не подходил со своими претензиями директор совхоза «Восход», товарищ Токарев? Ведь это на землях именно его совхоза образовались овраги по вашей не очень доброй воле...

— Не случалось.

— Товарищ Токарев, вы что, боялись испортить настроение директору угольного треста?

Краснощекий крепыш с залихватским кудрявым чубом, поспешно поднимаясь, ответил:

— Как-то не придал особого значения, Анатолий Петрович. Полагал... овраги — своеобразное стихийное бедствие...

Соколов иронично покачал головой.

— Равнодушие — действительно как стихийное бедствие. Что ж, оттолкнемся от этого факта, чтобы понять истинную драму, которую с такой болью обрисовал Сергей Павлович. Из доклада вы поняли, товарищи: на территории области эрозия поразила сто двадцать три тысячи гектаров. Из них за последние годы от хлебороба ушло семь тысяч не каких-нибудь бросовых, а пахотных земель. Под угрозой ветровой эрозии девять тысяч гектаров. Вот что происходит с бесценным народным богатством — землей. Прокрутите, пожалуйста, киноленту!

За спиной президиума вспыхивает экран. Возникают поля, по которым снуют тракторы, автомобили. Высится вышка нефтеразведки. Диктор невеселым голосом поясняет: «Идет разведка нефти. Поставили буровую вышку — протянули к ней дороги, не одну — десятки. Разобьют колею, едут рядом, потом еще и еще, шириной эти дороги метров сто, а длиной — десятки километров. Вокруг вышки все раздавлено, замусорено, валяются трубы, тросы. Но вот кончились работы, нашли нефть или нет — надо переходить в другое место. Впечатляющее зрелище, когда огромная вышка, поставленная на лежни, движется по степи. Зачарованно смотрит человек на свою мощь. Но оглянись вокруг, человек! Впереди, куда стремишься, — степь травостойная, а позади? Все исковеркано, изборождено глубокими канавами. Оглянись, используй мощь техники — заровняй раны земли, помоги природе, ты же сильный, человек!»

— Так это не наша земля! — крикнул Саша Пронькин. Он все-таки успел к совещанию, этот парень, явился, как и просил его Соколов, в чистой рубашке и новом костюме.

Соколов вскинул руку, дождался, пока померкнет экран.

— Я очень