В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

И по тому, как спросил Кондрашов, можно было понять: ему необходим ответ на этот вопрос, очень необходим.

— А вот что, Александр Степанович. Наши законы нравственного превосходства, где проявляют себя ум, честь, воля, совесть. Того превосходства, которое никого не ущемляет. Пожалуйста, соревнуйтесь в том, кто убедительней докажет свою ответственность перед обществом, кто больше даст ему пользы.

Заметив, что в глазах Кондрашова промелькнуло нечто похожее на разочарование, Анатолий Петрович переплел руки на груди, выставил ногу, изображая позера.

— Ах, товарищ Соколов, все это громкие фразы, не больше! Сознайся, ведь об этом подумал ты?

— Как вам сказать...

— Нет, брат, это не фраза! Ошибаются те, кому кажется, что у нас не обязательно волевое напряжение, мобилизация всех сил, лучших человеческих качеств. Да, да, ошибаются! Речь идет лишь о том, как побыстрее распознавать тех, кто пыль пускает в глаза, кто, по существу, сошел с дорожки, а, поди же, пыжится: глядите, я мчусь впереди всех.

Кондрашов вскинул тоскливые глаза на Соколова.

— Может, и я пыжусь, Анатолий Петрович? Может, давно уже сошел с дорожки?

Как хотелось Анатолию Петровичу немедленно хоть чем-нибудь успокоить этого человека. Но он скрепя сердце молчал. Наконец сказал, не выдерживая обреченного вида Кондрашова:

— Не сошел. Но я не хочу, чтоб тебя унесли на носилках, причем еще задолго до того, когда следует передать эстафету другому. По-моему, ты и не видишь, кому передавать эстафету. Ну, назови самого яркого твоего помощника. Вот, мол, тот самый человек, которому могу сказать: «Впрягайся завтра же в мой хомут, верю, что потянешь не хуже меня».

Кондрашов чуть пристукнул локтями о стол, провел по лицу руками, словно продирая невидимую пелену, чтобы глянуть самой правде прямо в глаза.

— Не назову, Анатолий Петрович, некому сдавать дела. Разве что со стороны...

— Со стороны, — тихо повторил Анатолий Петрович, — невеселое словечко. Тяжелое. Как булыжина. И саданул ты меня этой булыжиной здорово.

— Себя тоже...

— А теперь скажу самое страшное. Не обессудь за прямоту. Беда еще в том, что ты помощникам своим кандалы на ноги надел. Кандалы чугунного твоего недоверия к ним, неуважения.

Бог ты мой, как иссеклось лицо Кондрашова резкими морщинами от гримасы невыносимо болезненного недоумения. Соколов на какое-то мгновение раскаялся в своей беспощадности. Но как же было ему поступить иначе? Надо же, чтобы Кондрашов пережил что-то похожее на потрясение, надо же показать ему, до какого предела он дошел.

— Вот оно, значит, куда дело поворачивается, — наконец промолвил Кондрашов, глядя невидящими глазами куда-то чуть повыше двери. — Что ж, наверное, пришла пора садиться на обочину, одышку унимать... — Посмотрел в упор на секретаря обкома без тени упрека, но с ожесточенной требовательностью. — Ну, скажите, к верному выводу я пришел?

— Мне надо, чтобы ты понял свою беду. А если поймешь, то, надеюсь, и одолеть ее сможешь.

— Почему вы уклоняетесь от ответа?!

— Нет, не уклоняюсь. Я уверен, что ты сможешь одолеть свою беду, если захочешь. Не одышку на обочине унимать надо, а ставить дыхание.

— Поздно. Долгов у меня накопилось чертова уйма. Еще с тех буяновских пор. Рассчитаться хочу, а никак не выходит.

И вот это признание особенно больно толкнуло в душу Соколова: он слишком хорошо понимал, что имел в виду Александр Степанович.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

У Кондрашова было две Золотых Звезды: Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда за успехи в развитии животноводства. Трудового поту, действительно пролил много, а вот успехи оказались сомнительными...

После того, как умер Буянов, ждал Александр Степанович беспощадного развенчания, готовился к самому худшему. И если не хотелось ему уходить с поста секретаря райкома, то лишь потому, что всей душой надеялся: он искупит свои грехи каторжным трудом именно на этом посту, погасит все свои моральные долги, выведет район из беды, сдаст его в достойном положении. Но Кондрашов был уверен, что ему предопределена сокрушительная отставка.

Однако Соколов оказал секретарю Серпилинского райкома самую решительную поддержку. «Да ведь я в грехах, как в репьях, — каялся Кондрашов, — и самый страшный грех в том, что не признался в этом, когда получал вторую Звезду». — «Я знаю, за что вы получили первую», — возразил Соколов.

Конечно, секретарь обкома имел право и не вспоминать, что у Кондрашова есть еще звезда Героя Советского Союза: былые заслуги при таких прегрешениях не в счет. Но вот вспомнил.

Былые заслуги... Лето тысяча девятьсот сорок второго года. Капитан Кондрашов со своим подразделением бронебойщиков ночью далеко выдвинулся к вражеским позициям от переднего края. Истребители танков окопались в невероятной близости от врага: ждать такой дерзости немцы не могли. На рассвете ударила вражеская артиллерия, завыли бомбардировщики, и вот пошли танки. Сколько их? Двадцать! Двадцать пять! Нет, еще идут. Уже за тридцать. Прямо как по заказу подставляют свои борта советским бронебойщикам.

Но когда задымился головной танк, потом еще два, фашисты поняли, что происходит, развернулись, пошли на окопы подразделения Кондрашова. Гибли солдаты, но вспыхивали смрадными факелами и фашистские танки. Кондрашов лично сам из своего ПТР поджег четыре танка. А пятый вырос как из-под земли. И вот именно тут промахнулся капитан Кондрашов.

А железо, чужое, бешеное железо, надвигалось, чудовищно разрастаясь. Надо уничтожить именно этот, этот танк! Уж больно он огромный. Уже заполнил собою всю долину, еще немного — и даже высокое небо закроет. Все под себя подминает. Всю Россию, всю землю. Надо самому с гранатами прямо ему под брюхо. Под самое брюхо!

Кондрашов так и не узнал, подорвал ли тот чудовищный танк или нет. Наверное, все-таки подорвал, иначе был бы он, Александр Степанович, разутюжен, втоптан до последней кровинки в родную землю немецким железом.

Очнулся в госпитале. Долго боролся со смертью. И всякий раз, когда подходила она, надвигалось на него грохочущее железо. И все-таки железо сгорело, а он выжил.

Вот так появилась у него первая Золотая Звезда...

А как появилась вторая?

* * *

Был у Кондрашова друг подполковник Самохин — человек отваги удивительной, с солдатами строг и добр.

Погиб Самохин.

И что уж случилось, по воле какой фантазии, но казалось Кондрашову, что Самохин будто воскрес в образе