В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

В свой родной район, где родился, вырос, учился до десятого класса, Аркадий Денисович наведывался особенно часто. «Итак, дорогой товарищ Кондрашов, быть твоему району отборной дивизией. Именно ты должен сделать бросок! Не каждым райкомом у нас руководит Герой Советского Союза».

Чем же так нравились Кондрашову эти слова секретаря обкома Ганина? Льстили его самолюбию? Так не был же он тщеславным человеком, никто до сих пор не имел права упрекнуть его в этом. А может, в том было дело, что припомнилась боевая фронтовая пора, почувствовал накал пусть мирного, но все-таки наступления? В хозяйственных делах в ту пору Кондрашов разбирался неважно, взвесить реальные возможности района был не в силах, но зато беззаветно верил, что это знают люди, стоящие выше его, допустим, все тот же Аркадий Денисович Ганин — удивительно энергичный, уверенный в себе человек. Тут главное — четко уяснить боевое задание, а уж воли к победе и запала вести за собой народ у Кондрашова хватит. Правда, не легко приноровиться к штатским условиям, но не так страшен черт, как его малюют, да и накопился за год кое-какой опыт на посту секретаря райкома партии.

Надо как следует приглядеться к Аркадию Денисовичу Ганину, у него есть чему поучиться.

Неделю ездил Александр Степанович по району с секретарем обкома, жадно усваивал его наказы. Начали с колхоза «Рассвет».

— Учти, Александр Степанович, это самое ударное подразделение твоего района, — убеждал Ганин. — Надо сделать колхоз «Рассвет» маяком для всего Серпилинского района в битве за три плана. Можно было бы выбрать флагманом «Коммунар», где мой батя, но лучше все-таки «Рассвет». Батя мой уже староват, кое в чем становится консерватором. А товарищ Курносов в самом расцвете сил.

Председатель «Рассвета» застенчиво улыбается, но во взгляде его, в голосе чувствуется едва сдерживаемое ликование. А в общем-то впечатление он производит благоприятное. Не зря, видать, его так любят корреспонденты. По статьям газетным Кондрашов хорошо видел Курносова — действительно колхозный вожак новейшей формации, а вот в живой практике никак не мог ощутить его реальный вес. Но дело, наверное, в самом Кондрашове: на фронте, в боевой обстановке быстро определял, кто чего стоит, а тут другой прицел нужен, другие измерения. Все-таки нужно перестраиваться порасторопнее.

— Как настроение у народа, Вадим Леопольдович? — спрашивает Ганин.

— Отличное! — уже откровенно ликующе отвечает Курносов. — Да вы сами почувствуете. Люди уже собрались в красном уголке. Набилось — яблоку негде упасть.

— Клуб вам надо хороший, Вадим Леопольдович.

— Через год, от силы через два будет у нас клуб, Аркадий Денисович. В лепешку расшибусь, а дворец отгрохаю!

«Да, все это, конечно, вполне возможно, — размышляет Кондрашов. — Сделает район рывок в экономике, можно будет вплотную заняться культурным строительством».

В красном уголке действительно битком набито народу. Аркадий Денисович многих животноводов помнит, знает, с кем пошутить, кого подбодрить, а кого и отчитать.

— Анна Савельевна, — обращается он к пожилой телятнице, — скажи, пожалуйста, сколько будет пятью пять?

Телятница конфузливо машет рукой:

— Да я чтой-то уже и не помню.

— Помнишь, дорогая Анна Савельевна, отлично помнишь. Вот так же ты должна помнить, сколько каждый твой бычок, телушка в сутки должны прибавлять в весе. Битва будет идти за каждый грамм. Не хватит пяти граммов при контрольном взвешивании — бей в рельс, в тот самый, что висит у правления, поднимай тревогу!

Собрание хохочет. Смеется и Кондрашов, и еще увереннее, свободнее становится у него на душе.

Когда вернулись в Серпилино, Ганин собрал в райкоме самых ответственных работников и уже почти в секретной штабной обстановке поставил некоторые тактические задачи, о которых никто громко говорить не должен.

— Отобрать в районе подходящих людей с торговой заготовительной жилкой, направить в соседние области для закупки коров, телят, свиней, яиц под наседок. Денег не жалеть. Все это окупится.

— А если там шум подымут? — осторожно спросил Александр Степанович, несколько сомневаясь в разумности, а главное, в добропорядочности этой кампании.

— Пока разузнают, разгадают наш прием... мы свое сделаем. Мы начинаем первые, им за нами идти будет легче. Для них же дорогу прокладываем. — Ганин наклонился к Кондрашову, внушительно добавил: — И потом вот что учти: битва за мясо в пятьдесят девятом году не кончается. Грош цена будет нашим трем планам, если в шестидесятом году мы не увеличим, а уменьшим производство и сдачу мяса государству. Илларион Степанович так и говорит: головы тогда с нас поснимать надо. Можно, конечно, порезать всех коров — выполнить три плана через месяц. А надо, чтоб к концу года молочного скота было намного больше! И потому ставлю еще одну тактическую задачу. Уже сейчас взять на учет всех коров в частном пользовании, изучить настроение хозяев, убедить, чтоб продавали колхозам, совхозам. Наладить четкую повсеместную продажу молока, чтобы люди поняли: буренушка в личном хозяйстве — обуза.

Что-то осело мутным осадком в душе Александра Степановича после «штабного» совещания, и так и сяк усмирял в себе некоторые сомнения и наконец решил, что Ганину сверху виднее, дан приказ и надо его неукоснительно выполнять: он все еще жил привычными для него армейскими законами.

А потом дела захватили Александра Степановича. Да такие напряженные, порой связанные с отчаянным риском дела, что ему иногда казалось — в воздухе пахнет порохом.

В счет мясопоставок под выбраковку пускали вполне пригодных, хотя и не очень продуктивных коров. Настаивал на этом сам секретарь обкома Ганин, уверяя руководителей района, что при хорошей разворотливости они смогут намного улучшить породу скота, освобождаясь от неплеменных животных.

— Рискуй, Александр Степанович! — подталкивал Ганин, — попомни мое слово, носить тебе еще и вторую Золотую Звезду...

Делая ставку на Серпилинский район, Аркадий Денисович все чаще и чаще посылал сюда журналистов. И они действительно находили о чем рассказать. На фермы пошла молодежь. И какая молодежь — большинство с десятилетним, восьмилетним образованием. Голубые озера стали желтыми от тысяч и тысяч гусят и утят. Повальным стало увлечение кролиководством, особенно усердствовали школьники.

Правда, однажды на колхозной ферме подошел к Кондрашову директор одной из сельских школ, попросил секретаря ответить на некоторые «недоуменные вопросы».

— Охотно! — согласился Александр Степанович с азартом человека, которому все нипочем.

— Сами посудите, — убеждал директор, загибая пальцы. — Первое. Кролиководческие фермы должны выполнять роль учебно-производственной практики, на деле превратились в целое хозяйство, даже план на него спустили — шесть тонн мяса. Это