В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

что мы в свое время не подумали, как избежать беды вот на этом важном участке, который сейчас нам стал костью поперек горла! Садитесь, товарищ Апраксин. И помните, что вам действительно придется отвечать партийным билетом.

Кондрашов смотрел на Буянова, потрясенный его признанием. «Ваши преступления — мои преступления». Невольно мысль побежала дальше. «Значит, и мои преступления в конечном счете будут его преступлением».

Александр Степанович опять ощутил приступ слабости, сопровождаемый липким ознобом. Зажал руки между колен, опустил голову, прислушиваясь к сердцу: щемит, проклятое.

— Вот такова она, правда, — доносился голос Буянова словно в беспощадное подтверждение того, о чем думалось Александру Степановичу: «Мои преступления в конечном счете будут его преступлением. Но от этого я буду не меньшим, а большим преступником...»

— Однако нет безвыходных положений!

Кондрашов невольно вскинул голову, чуть не приподнялся на ноги. Вот, вот они, слова, которые он ждал здесь услышать.

— Есть выход... — Буянов долго молчал, и казалось, что он никак не может одолеть в себе неуверенность, просквозившую в голосе. — Слушайте, товарищ Апраксин, меня внимательно. И пусть ваша совесть, если она у вас есть, не дает вам покоя ни днем, ни ночью. Труженики наших колхозов, совхозов ни за что не сдадут вам свой скот до тех пор, пока не будет полной гарантии, что вы не превратите их в огромные стада скелетов! Единственно, что они вам выдадут, — это сохранные расписки...

Кондрашов навалился грудью на стол, чтобы унять резкую боль в сердце. Медленно выпрямился. Ему показалось, что за ним внимательно наблюдает неподвижными глазами Комаркова.

Буянов протянул чуть дрожащую руку к стакану воды, выпил. Комаркова встрепенулась, как бы желая помочь Иллариону Степановичу, и снова замерла. И была в этой неподвижности не просто сдержанность, а затаенность потерянного человека, который напряженно прислушивается и к себе, и к внешнему миру, не зная, какой шаг сделать дальше...

* * *

С того дня напало на Кондрашова что-то непонятное, стал вялым, равнодушным. Жена, сын с ним заговаривают, а он смотрит на них и, кажется, не узнает. И то, что попритих Кондрашов, пообмяк, примирило с ним Аркадия Денисовича Ганина. Однажды увез его Ганин в небольшой компании на Оку, чтобы провести ночь у костра, возле дома бакенщика, «порыбачить». Бакенщик, здоровый, мордастый мужик Венька Смурый, с заплывшими глазками, радушно принял «рыбаков». Дружба у этого великана с Ганиным была давняя, знал он, с чего начинать вечер у костра и чем кончать. Рыба уже наловлена, костер полыхал жаркий, вокруг костра разбросаны лосиные шкуры. В трех местах, чуть вдали от костра, на низеньких чурках были укреплены размашистые лосиные рога, на которых Венька Смурый развесил одежду гостей, их сумки.

Избушка покоилась на высоких сваях, чтобы не заливало ее в пору вешнего разлива. И сейчас, в густой синеве наступившего вечера, при отблесках костра, она была похожа на экзотическую не здешних земель хижину, какие доводилось видеть Кондрашову в кино.

На противоположном берегу тоже полыхал костер, доносились оттуда песни косарей. Поначалу ладилась очень грустная песня. Кондрашов отмахивался от шуток Лосева, назойливо его опекавшего, слушал песню. Смотрел на мигающий огонь костра там, на противоположном берегу Оки, где пели незнакомые ему люди, и думал, что хорошо бы перебраться к ним, сесть где-нибудь поодаль и молчать, только бы вот не кончилась песня.

Темень скрадывает расстояние, и кажется, что костер косарей не так уж далеко. «Может, прыгнуть в лодку бакенщика да и уплыть? Лишь не затевать бы разговора с Ганиным, с Лосевым».

Сонная река жила скрытой жизнью. Ее почти не было видно, не было слышно, но чем-то внушала она: я и днем-то для тебя, человек, загадка, а ночью и подавно. Ну что ты видишь на поверхности моей? Настоящие тайны тут, в глуби. Вот вы, люди, о русалках сказки выдумали. Находит на иного из вас странная такая минута, и тогда ты, человек, спрашиваешь у меня: сказка ли это, может, русалки и вправду там, в глубине, живут? А я вот и не отвечу. Сам узнай. Выбери берег покруче, приди на него ночью и головой вниз...

Александр Степанович медленно подходит к самой реке, вглядывается в темные воды ее: «Да нет, ерунда, на кой черт мне эти русалки». А вдали, где чуть поблескивает вода от звездного неба, кто-то как бы манит, манит рукой, — наверное, русалка манит.

«Нет, река, не надо мне твоих русалок. Я столько смертей миновал, сквозь такой огонь прошел, знаешь, что это за огонь, когда, как солома, горит железо?..»

И река в ответ будто внушает: «Вода сильнее огня. Никакой огонь зажечь воду не может, а вода тушит любой огонь. Вот и тот потушит, что горит теперь в тебе. Да, да, тлеет недобрый огонь в тебе, дымом душит». — «Нет, река, ты все-таки песню, песню послушай, жизнь послушай».

И вдруг кто-то там, на том берегу, горластый, судя по всему, пьяный, заорал о том, что в жизни раз бывает восемнадцать лет.

— Принимайте Семку к своему шалашу!

«Скотина!» — мысленно выругал Кондрашов неизвестного ему Семку.

А тут еще, чем-то удивительно повторив Семку, крикнул от костра Лосев:

— Эй, Александр Степанович, где ты там? Смотри топиться не вздумай, все равно даже со дна морского тебя достану. Мне без тебя, брат, жизни нету.

Кондрашов застонал, подошел к костру, вызверился на Лосева.

— Что с тобой? — Лосев с шутливой опаской подвинулся чуть подальше от костра.

— Нервы, нервы у тебя, Александр Степанович, шалят, — сочувственно сказал Ганин. — Надо почаще выезжать на природу. Природа — она лучше всякого врача.

Перед ухой выпили коньяку. Не воздержался на этот раз и Кондрашов. И опять на него напало равнодушие, которое можно было принять за ту обманчивую и очень опасную умиротворенность, когда машешь рукой и говоришь себе: «Пропади все пропадом, живу, дышу — и ладно».

Аркадий Денисович в живописной клетчатой ковбойке, в брюках с множеством медных заклепок, взбодренный коньяком, постепенно снова подкупил Александра Степановича своим обаянием, расположительностью.

— Я знаю, что тебя мучает, — участливо говорил он, поправляя головешки в костре. — Конечно, мы к победе своей придем не так и гладко, немножко надорвались. Ну и что же, теперь мы должны кричать на всю страну, на весь мир: караул, проваливаемся? Никто этого не допустит. Мы должны быть, кроме всего прочего, еще и тонкими,