В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— И ты...

— Как видишь, жива и здорова и не колотят меня припадки отчаянья... Мне интересно, кого прочат на твое место?

— Даниленко.

Надежда Ипполитовна присвистнула с озорством мальчишки. Соколов резко отодвинул от себя тарелку.

— Даниленко! — повторил он. — Это меня бесит больше всего. Пусть бы кто угодно, только не этот деятель. Меня ужасает сама тенденция... Неужели мы так ничему и не научились?

Надежда Ипполитовна отпила глоток шампанского, долго наблюдала с непонятной улыбкой, как бегут пузырьки со дна бокала вверх.

— Даниленко, слов нет, ничтожество. Однако надо, надо бы кое-что иметь и тебе от Даниленко, если хочешь выжить...

«Все-таки выдала себя», — подумал Анатолий Петрович и вдруг взорвался:

— К черту! Не хочу выживать. Жить, жить хочу сообразно высшим моим понятиям!

Надежда Ипполитовна осторожно посмотрела на мужа.

— Разумеется, высшим...

— Попрошу оставить вашу иронию...

Пожав плечами, Надежда Ипполитовна вздохнула. Она заметила, как побледнело лицо мужа, а глаза... Конечно, с Буяновым человеку с такими глазами не ужиться. Можно себе представить, что происходит, когда они встречаются в недобрую минуту взглядами, это все равно что кремень ударить о кремень.

— Да нет же, нет, я не иронизирую. Клянусь тебе чем угодно, что превыше всего ценю твою убежденность. Это в тебе меня покоряет больше всего. У меня что-то разболелась голова, Анатолий. Давай спать. Потолкуем завтра. Утро вечера мудренее... Одно скажу... на коленях буду просить Буянова, чтобы оставил тебя в городе...

— Только попробуй!

И опять Надежда Ипполитовна уловила тот особенный взгляд мужа, от которого ей стало не по себе. «Ему бы тигров дрессировать», — неприязненно подумала она.

* * *

Жена улеглась спать, а Соколов еще долго сидел за столом, время от времени подливая в рюмку коньяк. Старался представить себе, что сейчас происходит на банкете. Каково сейчас там Светлане? А как ведет себя Буянов?

Все, с Буяновым у него отныне полный разрыв. Не примирится с ним Соколов, а с Даниленко и подавно. Но пусть будет, как будет. Скоро начнется после пира похмелье. В шестидесятом году драматическое положение области вскроется со всей очевидностью. За одним рывком второй такой рывок не сделаешь, работа предстоит каторжная. Жаль только, что в районе будет меньше возможностей отстаивать свои позиции, искать выход из всеобщей беды.

Но неужели Буянов не понимает, что надвигается на область в шестидесятом году? Опьянен сомнительной победой? Надеется на помощь своего самого главного покровителя?

Вспомнился приезд Главного в область, когда начинался эксперимент с тремя планами. Соколов увидел его на Азанском вокзале. День был морозный. Главный показался в тамбуре вагона в теплом пальто с воротником белого каракуля и такой же каракулевой папахе. Снял степенно папаху, помахал рукой, сощурился улыбчиво на солнце, снова надел папаху, сошел на перрон.

На обеде в резиденции, отведенной Главному, Соколов не был. Но на беседу в обком с высоким гостем его пригласили. Главный отказался сесть в кресло Буянова: мол, ты тут хозяин, тебе и председательствовать, а я как-нибудь вот здесь, в одном из кресел у стола посижу, тем более что я человек неусидчивый, походить люблю.

Высокий гость действительно не однажды вставал, ходил по кабинету шагами мягкими, упругими, легко неся свою грузную фигуру, облаченную в великолепно пошитый темно-серый костюм; иногда он присаживался на стул у длинного стола, расположенного вдоль стены кабинета.

Ничего от великого. Не рисуется, не позирует. Все это пришлось по душе Соколову. Что ж, коль скоро этот человек объявил войну всему помпезному, пережиткам культа личности, надо прежде всего самому являть собой особый пример. Только не просто это, очень не просто. Какую принципиальность надо иметь, бдительность, политический, нравственный такт, культуру, чтобы не повторить просчеты, изъяны предшественников. А приходит некоторым наблюдательным людям мысль о просчетах, все мучительней становятся сомнения... Правы ли они?..

Вместе с Главным приехали из Москвы его советники.

— Ну, дорогие товарищи, давайте шевелить мозгами, — сказал Главный, сделав широкий жест, как бы приглашая подсесть к нему поближе. — Я на слово, как вам известно, э... никому не верю, вы мне научно докажите, что, и как, и почему. За дело такое боремся, что весь мир ахнуть должен. Итак, слово за вами, уважаемые советники. Выкладывайте все начистую...

Буянов советников выслушивал напряженно и как-то ревниво, порой решительно им возражал.

— Я понимаю, на голом энтузиазме далеко не уедешь. Но кто сказал, что энтузиазм окончательно сброшен со счета? — спросил он излишне патетически. И, словно боясь, не дал ли петуха, прокашлялся, заметно сбавил тон: — Энтузиазм — великая сила, если сочетать его со строгим экономическим расчетом и хозяйственным навыком...

— Вот это именно то, за что я и ратую! — сказал Главный, лучась благодушием.

Он встал и опять покатился шариком по кабинету. И было видно, что очень многое хотелось сделать этому человеку, что у него чешутся руки на дела огромные, неслыханных масштабов. И совершенно не в логике с предыдущим разговором, как бы отвечая на какие-то свои мысли в споре с невидимым противником, он сказал, лукаво грозя пальцем:

— Мамалыга, каша гречневая — это все тот же хлебушко, дорогие товарищи, да, да, хлеб наш насущный, хлеб-батюшка! А где хлеб — там сытый желудок, а где сытый желудок — там душа веселая, там песня, там здоровая идеология. Как говорится в народе, в здоровом теле — здоровый дух! Вот так оно поворачивается, дело с мамалыгой. И пусть, пусть пошучивают надо мною. Потом сами эти все балагуры языки поприкусят, когда мамалыгу с аппетитом уплетать станут!

Высокий гость засмеялся. И столько было в этом смехе искреннего добродушия, юмора, даже обаяния, что невольно рассмеялись все, и Соколов тоже. Но вот сквозь улыбку на лице Главного сначала едва приметно, потом сильнее стало проступать что-то жестокое, упрямое, почти мстительное.

— Ничего, я человек терпеливый, но я все, все вижу и слышу. — И опять погрозил пальцем, теперь уже без малейшей искорки лукавства. — Сталин, он сам себе шоры надел. А я... я все видеть хочу и слышать. Некоторые говорят, что я раскачиваю стихию, развязываю языки. А я не боюсь стихии, она у нас всегда революционная, только надо ею, товарищи теоретики, умело, практически управлять!.. Чтобы никакой стихии!