В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Буянов напряженно смотрел в лицо Высокого гостя, видимо стараясь понять: просто испытывает, достаточно ли уверен секретарь обкома в своих силах, или вправду остепеняет?

— Не знаю, — несколько замялся он, — расчеты, как видите, за три плана...

— Я должен заметить, — сказал один из экономистов, устало снимая очки, — выкладки наши, так сказать, оптимальные. Три плана по этим расчетам можно выполнить лишь при самой четкой, безукоризненной хозяйственно-организационной работе, при наличии полнейшего понимания ответственности всеми тружениками. Это, так сказать, вариант, который возможно выполнить при идеальном классическом стечении всех благоприятных факторов, чего в реальной жизни, честно говоря, не бывает. А в случае вторжения неблагоприятного фактора...

— Ну, знаете, волков бояться — в лес не ходить, — перебил экономиста Главный, пренебрежительно махнув в его сторону рукой, а затем посмотрел на него недовольно, даже как-то обиженно.

Соколов ждал, что скажет в эту решающую минуту Буянов. Поражало его то, что Илларион Степанович не просто сковал себя при Высоком госте, а как-то упростил, похоже, поступился красками, сам себя окоротил на целую голову. Что-то пробилось в Буянове от Аркадия Ганина, как проступают волей-неволей масляные пятна. И это было особенно невыносимо наблюдать Соколову.

А вопрос Главного так все еще и остается без ответа. Каким он будет, этот ответ? Не суждено ли ему стать тем роковым моментом...

Соколов не заканчивает мысль, не в силах представить себе события, которым суждено развернуться после этой встречи: похоже, что Высокий гость и сам пока не освободился от мучительных сомнений.

Но вот Буянов встал, необычайно напряженный, и сказал трудно, будто скалу сдвинул под откос:

— Три плана и только три!

Какое-то время в кабинете висела тишина. Главный поднял отяжелевшее лицо, выходя из глубокого раздумья, внимательно посмотрел в глаза Буянова, хотел что-то сказать, но, видимо, почувствовал еще себя не готовым на слово. Без прежней легкости поднялся с кресла и прошелся по кабинету очень медленно, ни дать ни взять, шагал по хрупкому, тонкому ледку.

— Та-а-ак, три, значит, — отвечая на какие-то свои мысли, сказал он. — Ну что ж, быть по-вашему. — И вдруг засветился лукавой улыбкой, помахал пальцем: — Только учтите, дорогие товарищи, не мы вот из Москвы навязали вам три плана, а вы, вы снизу убедили и заверили нас! Это, знаете ли, огромная разница. — И снова выразительно помахал пальцем. — Пусть мое заявление будет для вас... э... дополнительным скипидарчиком, чтоб ворон не ловили, а уж взялись за гуж, чтоб никто не сказал потом: ой, не дюж.

Какое-то мгновение Буянов, кажется, еще раздумывал: не отступить ли? Соколову даже показалось, что в глубине его глаз промелькнуло что-то похожее на смятение.

— И еще одно учесть прошу, — все так же лукаво уточнял свою позицию Главный, — на митинге, при всем честном народе, я опять посоветую вам браться не за три, а за два плана. Пусть люди видят, что я не затем приезжал, чтобы давить, нажимать на вас. Можете, конечно, к тому времени еще раз все продумать... Но лучше давайте внесем ясность до конца именно сейчас, здесь: три, значит, три — и чтоб потом стоять насмерть!

Соколову стало страшно. Ему показалось, произошло что-то чуть ли не постыдное. «Зачем же так? Почему же этот ответственный человек так беззастенчиво хитрит, откровенно перестраховывается? Как же смеет он показывать два лица, здесь одно, а там, перед народом, другое?»

* * *

С этого дня события в области пошли по руслу, таящему более чем опасные подводные камни. Через десять месяцев рапортовали о выполнении двух планов. Предстояла встреча Главного со знатными женщинами области, необходимо было написать ему письмо от имени тружениц и подготовить их приветственные речи. Соколов, как идеолог, должен был взять все это под свою ответственность. И тут произошло то, что сделало Буянова и Соколова врагами. Пришел Анатолий Петрович в кабинет первого секретаря обкома и сказал откровенно:

— Аллилуйя петь считаю против всяких норм партийной этики, а серьезного и, что особенно важно, честного размышления ни в письме, ни в речах не получается...

Буянов долго тер обеими руками затылок. Наконец спросил голосом разбитого, больного человека:

— Это почему же честного размышления не получается?

— Вы сами отлично знаете. Не те у нас дела, чтобы трубить на весь свет в фанфары. Надо честно признать, что не рассчитали силы...

— Это ты, ты не рассчитал свои силенки! — Лицо Буянова побагровело, губы прыгали. — Ты с кем схватился? На что надеешься? Вон отсюда!

— Сейчас я уйду. Но...

— Нет, ты не просто уйдешь... Я тебя вышвырну отсюда, чтобы духу твоего в обкоме не было!..

— Дух мой в обкоме будет. По крайней мере, родственный моему духу. Иначе нет смысла жить на свете...

— Ты посмотри на него. Наглец! И это я, я его выкормил. Завтра же, послезавтра — в район! Туда вон — к рядовым труженикам, поучись-ка у них вести себя поскромнее...

— Вот я и хотел, чтобы они душой не кривили. Я был бы подлец, если бы не сказал вам об этом. Я знал, на что шел, и готов ко всему...

— Я тоже готов! Любого смету с дороги, если он...

— С моей дороги меня никто не сметет, а по вашей идти не желаю. — Соколов помолчал, испытывая что-то похожее на облегчение: слава богу, поставлены все точки над «и». Добавил с тоскою: — Знали бы вы, как не хочется мне... видеть в вас Брагина...

— Какой еще к черту Брагин?!

— Был такой. Вот пришел на память.

— Странный ты малый, — заметно поубавив негодования, сказал Буянов. — Да, да, странный. Это многие замечают. Кое-кто считает, что ты более чем странный.

— Сумасшедший, — подсказал Соколов. — Сумасшедший, безрассудный, сам себе враг. Слышал в спину не однажды в свой адрес.

— Насчет врага — это уж точно. Скоро почувствуешь...

— Я сказал, что готов на все! — повторил Анатолий Петрович и стремительно вышел из кабинета.

* * *

Соколов вызвал машину и поехал за город, стараясь привести мысли и чувства в порядок. Что ж, Брагин тоже когда-то называл его сумасшедшим. Давно это было, в студенческую пору. Не зря, видно, вспомнилась юность.

Сдружился в пединституте Анатолий Соколов с Михаилом Калинкиным, который казался для