В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

многих человеком с причудами. Гадали многие, что может быть общего между первокурсником Соколовым и выпускником Калинкиным? Оба удивляли своим спартанским отношением к быту, железной принципиальностью во всем, даже в мелочах. Готовили эти парни себя для испытаний жестоких, чувствуя, как пахнет в воздухе порохом. Все свободное время проводили когда за книгами, за изучением немецкого языка, а когда и на стрельбищах, на матах в спортивных залах, постигая самбо.

Михаил переселил Соколова в комнату общежития четвертого курса, поставил его кровать рядом со своей. Прозвали их Герценом и Огаревым. Михаил иногда приглашал Соколова с собой в районный центр Серпилино, где уже много лет учительствовали его мать и отец. Это были истинные сельские интеллигенты. Соколова поражало, как много в их доме книг. Сергей Севастьянович, отец Михаила, с седой окладистой бородой, покорял достоинством, радушием. Михаил был очень похож на отца крупным ростом, горделивой осанкой и тем особенным выражением лица, которое бывает у людей философского склада ума, которые умеют быть отрешенными от мелочного, второстепенного в жизни. Сергей Севастьянович гордился сыном, ценил и разделял его убеждения, с нетерпением ждал партийного собрания в пединституте, на котором должны были принимать Михаила в кандидаты партии. В том, что его сын будет принят в партию, у старика не было ни малейшего сомнения. О предстоящем событии в доме Калинкиных говорили с волнением людей, для которых убеждения превыше всего, нет убеждений — нет личности.

И вдруг произошло самое невероятное: Михаилу в приеме в партию отказали. Все шло нормально до выступления однокурсника Михаила — Геннадия Брагина. Удалось этому человеку окутать Михаила таким густым туманом домыслов о его умонастроении, что собрание не решилось принять его в кандидаты партии. Михаила это потрясло. Главное было в том, что Брагин поставил под сомнение ясность его убеждений. Три дня лежал Михаил в постели, слепой и глухой ко всему вокруг. Не хотел замечать и Соколова, потрясенного не меньше его самого. Но однажды приподнялся на кровати и, поманив пальцем своего страдающего друга, тихо сказал:

«А знаешь, Брагин — это куда страшнее, чем я полагал. Идеалы-то наши он превратил для себя в свинчатки. Себе свинчатками этими путь прокладывает. И, судя по всему, да-а-алеко может пойти».

Долго с тех пор Соколов преследовал Брагина. Сядет против него и смотрит в его толстощекое бабье лицо. «Ты что уставился?» — спрашивал Брагин. «Изучаю, пригодится», — загадочно отвечал Соколов. А однажды Брагин проснулся глубокой ночью оттого, что на него кто-то пристально смотрел. Вскочил на постели и увидел Соколова за столом у затененной газетой настольной лампы.

«Ты что опять меня гипнотизируешь? — ошалело спросил Брагин. — Я начинаю тебя бояться». — «Давно пора». — «Ты что, выходит, грозишь?» Соколов хотел присесть на кровать Брагина, однако раздумал, подвинул стул, взгромоздился на него верхом и опять мрачно уставился в лицо Брагина. И когда тому стало не по себе, спросил в величайшем недоумении: «И это, значит, ты в партии, а Калинкин нет?» Брагин изумленно помигал заспанными глазами: «Э, вон что тебя занимает». — «Занимает — не то слово. — Соколов опять оглядел спящих студентов, остановил взгляд на Михаиле, кивнул в его сторону: — По прогнозам Калинкина, ты далеко пойдешь. — И вдруг встал, переполненный бешенством, даже кровь отхлынула от лица. — А я не позволю!»

Озадаченный Брагин наморщил лоб, пытаясь понять, что происходит с этим странным парнем. «Вот сумасшедший!» — наконец заключил он и лег, накрыв себя с головой.

Не позволю! Это было похоже на рождение одного из важнейших принципов Соколова. Да, сегодня густо повеяло от Буянова чем-то брагинским. И он, Соколов, ни за что с этим не смирится.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Заночевали Соколов и Браташ в Серпилине, в районной гостинице.

— Завтра поедем в Зародное к Комарковой, — сказал Анатолий Петрович так, будто обращался больше к себе, чем к собеседнику.

Отхлебнул из стакана глоток чаю, перевел отсутствующий взгляд на окно, за которым колыхались от ветра ветви яблонь.

За садом, перед гостиницей, через дорогу начиналась роща. На верхушках тополей, вязов четко вырисовывались, как бы впечатанные в закатное небо, гнезда грачей; никак не могли угомониться сварливые птицы, все еще перебранивались, время от времени взмывая над рощей то по одной, то по две, а то и целой стаей.

— Люблю грачей, — признался Анатолий Петрович.

И было в этом признании что-то гораздо большее, чем просто разговор о птицах.

— Да, люблю грачей, — повторил Соколов. Долго прислушивался к утихающему граю и вдруг решил: — Пойду похожу по роще.

Браташ чувствовал, что Анатолию Петровичу хочется побыть одному, раскрыл портфель.

— Ну а я кое-что запишу, — сказал он с тем преувеличенным энтузиазмом, который следовало понимать: пошел бы и я с удовольствием, но вам, как видно, не до собеседников. — Пришлепнул блокнотом о стол. — Подарочки Дениса Ганина все еще перед глазами. Такое ощущение... будто песок этот на зубах хрустит.

— У меня тоже.

У порога Анатолий Петрович остановился и через плечо бросил, словно Браташ был обязан разделить с ним какую-то немалую вину:

— Каяться будем! — Помолчал, как бы ожидая ответа, и добавил уже мрачновато-шутливо: — Завтра грешники на колени перед Комарковой встанут.

Соколов повернулся к Браташу. Иногда у человека видишь только глаза в минуту его какого-то особого душевного напряжения и веришь тогда, что у него есть своя особая идея, стержень в душе, и такой твердый стержень, что завизжит, иступится любая пила самой беспощадной судьбины. Такие люди, как правило, именно со своей судьбой, порою очень драматической, потому что часто ходят в жизни по острию ножа. А разве не ходил Соколов по острию ножа?

«Каяться будем!» А тут еще сельский вечер с его извечной таинственностью, темные знаки грачиных гнезд на потухающем закате. Бесконечно древние знаки, размашисто начертанные на красном густым и словно бы все еще горячим углем.

Браташ смотрел на Соколова и думал о том, что знает он этого человека давно, а открыл в нем, быть может, самое главное для себя в эти сутки, если начать отсчет времени со вчерашнего вечера в доме Дениса Ганина, когда произнесла измученная, взбунтовавшаяся женщина страшное слово «ненавижу». Пусть был в этом слове противоположный смысл, пусть так. Скорей всего, именно так. Но ведь от этого еще намного сложнее драма человека, который сейчас уйдет в рощу искать ответы на мучительные вопросы; конечно же они