В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Кондрашов отошел от Ганина, внимательно разглядывая его издали.

— Так что же вы прикажете мне делать? Сохранные расписки подписывать? Так сохранять-то нечего!.. А отдавать сохраненное кто будет?

— Ты должен считать, что находишься у государства в честном долгу. И это верно, ты должен с лихвой оплатить долг в следующем году. Причем учти... кому-кому, а тебе, честнейшему человеку, Герою Советского Союза, мы поможем в самую первую очередь.

— Ваш батя руки мне уже не подает, смотрит на меня как на пустое место. А я уважаю, если знать хотите, люблю его...

— Ты думаешь, я не люблю? Но вот доходит у нас до смертной вражды. Что ж, человек старой закалки, дубоват, упрямый как бык. Ему легко быть честненьким, чистеньким, он свое хозяйство лет тридцать возглавляет, всеми корнями врос в него. Могучее хозяйство, ничего не скажешь.

— Денис Денисович на твоем месте и сам ухватился бы за расписочки и еще кое за что, — сказал Лосев.

— Чепуха все это, — возразил Кондрашов, однако не очень настойчиво, а сам подумал: «Кто ж его знает, может, и вправду так случилось бы и с Денисом Денисовичем? Не лучше ли действительно признать втихомолку, только для себя, что грешен, и ни спать, ни есть — работой казнить себя, как последнюю сволочь, чтобы возможно скорей смыть позор».

* * *

После этой встречи у костра Кондрашов опять взялся за работу. Вынашивал надежду, что в шестидесятом году погасит тот огромный аванс, который по воле судеб, незаметно, в какой-то постыдной тайне был выдан ему.

Пятьдесят девятый год между тем стремительно уходил.

Что принесет он в конечном итоге? Не придется ли держать ответ раньше, чем успеет Кондрашов погасить свой страшный долг.

Но вот Александру Степановичу сообщают ошеломляющую новость: его представили к награде, да еще какой награде — носить ему вторую Золотую Звезду. «Да нет, чушь все это», — отмахивался Кондрашов, поглощенный одной-единственной мыслью, как ему отплатить, в сущности, неоплатное.

И вдруг и вправду высокая награда. А потом банкет. На банкете сидел Кондрашов недалеко от Буянова. Ох, как хотелось Александру Степановичу проникнуть в душу этого человека. Не весел Буянов. Тосты произносит громко, а голос деревянный. Нет у него на душе той легкости, той широты необъятной, когда хочется от радости в плясовую удариться.

Вот уже и не верховодит Буянов на банкете. Аркадий Денисович Ганин за него старается. Ух, этот рад-радешенек! И велеречив же, бестия. Искрометный, остроумный. Не оказался ли этот человек для Буянова тем, чем для него, Кондрашова, оказался Лосев? Да, похоже, очень похоже.

А Буянов замкнулся, крепко сжал ладонями голову. Кондрашов знает, что у него привычка: так он делает, когда ему трудно.

Александр Степанович борется с искушением подойти, чокнуться с Буяновым и сказать такое, чтоб тот понял: есть здесь и еще один человек, он, Кондрашов, которому тоже хочется крепко зажать голову ладонями — разламывается от нехороших мыслей...

Александр Степанович собрался с силами, подошел с рюмкой к Буянову, по-офицерски слегка щелкнул каблуками:

— Я не пришел к вам с поздравлением. И не хочу, чтобы вы поздравляли меня. Но хочу...

Буянов не освободил голову от своих беспощадных ладоней. Лицо его постепенно багровело, а глаза... бывает же такое выражение в глазах человека — страдальчески злое.

— Вы пьяны, товарищ Кондрашов! Как вам не стыдно. Сядьте на свое место, а еще лучше уйдите.

Александр Степанович очень осторожно, чтобы не расплескать коньяк, опустил рюмку на стол, огляделся: да, за сценой этой пронаблюдали многие.

— Я, пожалуй, лучше уйду.

И уже когда он шел между столов, его кто-то схватил за руку, показал в сторону Буянова:

— Вас просит подойти Илларион Степанович.

Кондрашов подошел к Буянову с другой стороны стола.

— Извини меня, Александр Степанович, — не обращая внимания на то, что за ним наблюдают, тихо сказал Буянов. — Посиди вот тут со мной. Давай еще выпьем по глотку, что ли, вот и рюмка твоя цела-целехонька.

Чокнулись, выпили действительно по глотку. Долго молчали, вслушиваясь в разнобой голосов уже захмелевших людей. Потом опять переглянулись, как заговорщики, потерпевшие поражение.

— Знаете, Илларион Степанович, — сказал Кондрашов так, будто его что-то заставляло искать столкновения с Буяновым. — Нет тут хорошего человека... Правда, он-то, наверное, не очень жалеет, что его нет среди нас...

— И кого же ты имеешь в виду?

— Вы сами знаете. Надо бы ему первым секретарем вместо меня, а вы его в пропагандисты прочите.

— Это еще не известно, куда я его прочу...

— Неужели хотите... на нет, в порошок!

— Э, знал бы ты, чего я хочу... Ни тебе, ни Соколову это даже не снится...

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

А Соколов в тот торжественный вечер сидел дома с женой за бутылкой шампанского. Пришел из обкома часов в семь, не зная, как сказать жене, что ему предопределено принимать пост секретаря райкома по пропаганде в Серпилинском районе. Когда увидел жену в блестящем вечернем туалете, понял, что она собралась на банкет. Постояли друг против друга с вопрошающими смущенными взглядами.

— Что, неужель не приглашен? — спросила Надежда Ипполитовна, очень стараясь, чтобы слова ее прозвучали как можно равнодушнее.

— Приглашен. Но поверишь... не могу, нет сил...

Соколов ждал упреков, насмешки, однако жена вдруг прищелкнула пальцами и весело сказала:

— Вот и прекрасно! Кутнем у себя дома.

И вот они за столом.

— Выкладывай, Анатолий! — потребовала Надежда Ипполитовна, сопровождая приказ широким, вольным жестом, дескать, мне сейчас море по колено, и ничем меня не вышибешь из колеи. — Ну что там нависло над твоей головой? Признавайся...

Соколов гадал, знает ли жена, что Буянов наконец вынес ему свой приговор. Вслух сказал с самой малой долей насмешки:

— Не хотелось бы портить этот неожиданный для меня ужин с шампанским.

— А может, он был затеян для того, чтобы...

— Договаривай.

— Видишь ли, я догадываюсь, что после доблестной победы нашей области... быть тебе в опале. Ты потерпел сокрушительное поражение...

«Наверное, все знает», — подумал Анатолий Петрович.

— Меня переводят в Серпилино, возможно, доверят пост секретаря райкома по пропаганде, — сказал он с откровенным вызовом.