В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Курносов смотрел ей в спину с невыносимой досадой и страхом: он уже знал, что эта женщина заставляет трепетать самое высокое руководство многих районов. Кто-то пытался жаловаться Буянову, что-де не искушенная в политике доярка по невежеству явно превышает свои полномочия, суется не в свои дела и ничем остепенить ее невозможно. Говорят, что Буянов рассвирепел, но не на Комаркову, а на жалобщика. Курносов однажды услышал на рыбалке от Лосева слова, полные недоумения: «Во, братцы, загадка. Она же и ему в одно прекрасное время такое врежет! И не дай бог при каких-нибудь представителях из самой Москвы. Да она пострашнее самого лютого клеветника! Фактами располагает, а осмыслить, что к чему, не дано. Я уже, братцы, заикаться начинаю, как увижу ее».

...Кондрашов с Комарковой выехали на ископыченное пастбище. Вышли из газика. Комаркова сорвала чудом сохранившийся стебелек тимофеевки:

— Не ухаживали за пастбищами из году в год, сколько трав хороших убежало отсюда. Курносов заставил траву из низин возить. Травы болотные, жесткие. Валят их на солнце, все честь по чести, как зоотехник велит, а телята все одно животами маются, на глазах тают. Кролики тоже дохнуть стали, мор какой-то напал. — Протянула руку в сторону озера. — Еще недели две желтым-желто было от утят да гусят. А вот подохли... Видно, мало было корму, мало того, что бог дал в водице этой...

— Что же нам делать, Дарья Николаевна? — Кондрашов натянул парусиновую фуражку на самые брови: мол, глаза бы мои на все это не глядели.

Комаркова молчала, окидывая тоскливым взглядом выгоревшее, вытоптанное пастбище.

— Может, смотреть сквозь пальцы на то, как Курносовы полудохлых бычков в сводках в Геркулесов превращают? — спросил Кондрашов.

Дарья Николаевна вскинула руки, повела ими так, будто прогоняла нечистую силу.

— Что ты! Упаси тебя бог! — И после бесконечно тяжкого вздоха добавила: — Ты хоть не делай этого...

Ушли под вяз в холодок, присели на раму тракторного плуга. Долго и обстоятельно рассказывала Комаркова, какие непорядки приметила, и не только в Серпилинском районе. Кондрашов мрачно слушал, кое-что записывал.

Поманила Дарья Николаевна Кондрашова пальцем, хотя был он совсем рядом, пообещала доверительно:

— Самому Иллариону Степановичу про тебя скажу, что не хочешь не в ладах вот с этим быть, — осторожно постучала согнутым пальцем против сердца собеседника. — Попрошу, чтоб не дозволял на совещаниях тебя костерить. — Поморщила лоб, запрятала седую прядку под белый платочек. — И еще кое-чего скажу... Упаси бог от беды и его, и тебя, и всех нас. А начали, начали-то хорошо-о‑о. Всем хотелось, чтоб как лучше было...

* * *

Через неделю вызвали Кондрашова на совещание секретарей райкомов. Когда вошел в зал заседаний обкома, увидел, к своей радости, и Комаркову.

— Была сегодня у самого, — таинственно сообщила она, когда присел Александр Степанович рядом с ней за квадратный столик. — Час сидели, а может, и того боле. Все высказала. Хотела уехать, да попросил еще с вами на совещании побыть.

Когда началось совещание, Буянов пригласил Дарью Николаевну сесть с ним рядом.

Доклад делал Аркадий Денисович Ганин. Буянов слушал его рассеянно, время от времени наклонялся к Дарье Николаевне, что-то говорил ей. И старая в ответ согласно кивала головой, повязанной белым платочком. Порой едва заметно улыбнется и снова замрет, долго-долго не меняя позы.

Примечал Кондрашов, что не веселый нынче Буянов. Лицо еще сильнее пожелтело, под глазами мешки, как-то странно жмуриться стал, будто кто-то нет-нет да и швырнет ему горсть песку в глаза.

Сильно сдал и Аркадий Денисович. Голос уже не такой победный, как раньше, и вроде с простужинкой. И, видно, простужинка эта от самого противного сквозняка — от неуверенности. Не поймешь, откуда и дует тот сквозняк, а уж так от него зябко, Александр Степанович на себе это чувствует.

Если от доклада Ганина Кондрашов действительно почувствовал озноб, то от выступления Буянова в жар бросило. Именно Буянов произнес эти страшные слова — сохранные расписки.

Начал Илларион Степанович, как всегда, медленно, как бы делая один примерочный шажок, другой, третий для стремительного разбега. Постепенно багровела его бритая голова, накалялся голос, распрямлялась спина.

— Область на всю страну славится производством молока, а в самой Азани люди за молоком в очередь на полкилометра стоят. Товарищ Звягин, вы у нас в области отвечаете за торговлю, объясните, по чьей вине это происходит? А что происходит в районных центрах, в селах? Мы убедили многих колхозников продать в колхоз личных коров, заверили, что бесперебойная торговля молоком будет организована повсеместно. Выходит, товарищ Звягин, что мы трудящихся бессовестно надули! Как нам в глаза людям смотреть? Я сам убеждал, что коровы в личном хозяйстве — обуза. А теперь малые дети у тех же доярок без молока остаются. Да они имеют право, товарищ Звягин, после этого плюнуть мне в лицо!

И это уже было сказано так, что люди, кажется, даже дышать перестали.

— Теперь я вам покажу, товарищи, другую категорию виноватых. Да что там виноватых — преступников! Товарищ Апраксин, вы у нас самый главный заготовитель. Известно ли вам, что происходит на заготовительных пунктах, где колхозы сдают скот в счет мясопоставок государству? Кто был обязан обеспечить все возможное, чтобы скот дошел до бойни, не потеряв ни грамма весу? Кто, я вас спрашиваю?! Встаньте и покажитесь секретарям райкомов. Пусть они запомнят человека, который, по существу, их бессовестно предал!

За квадратным столиком в самом конце зала медленно поднялся полный, массивный человек с седыми кудряшками, оставшимися возле ушей.

— Я, может, товарищи, жесток, заставил пожилого седого человека встать, как мальчишку, перед вашими глазами. Но так он сумеет лучше разглядеть нашу общую трагедию. Вы все видите у себя в районах, как труженики бьются на фермах за каждый грамм привеса. Всю душу вкладывают в эти граммы! А знаете, что происходит дальше? По преступной безответственности скот на заготовительных пунктах катастрофически теряет в весе. То, чего достигали таким невероятным, беззаветным трудом, за неделю летит к чертовой матери, на ветер! И остаются порой перед бойней от скота лишь кости да кожа!

По залу пробегает гул возмущения.

— Позор!

— Судить за это!

— Пусть отвечает партийным билетом!

— Ну что, товарищ Апраксин, не продрал вас мороз по коже? Меня лично продрал, потому что в конечном счете ваши преступления — мои преступления. Мне жутко сейчас признаваться,