В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

же полнейший абсурд! Второе. Скоро экзамены, а школьники рыскают по домам даже соседних деревень и, как самые настоящие барыги, покупают для колхозной птицефермы яйца. Третье. Телята! Школа бредит телятами. Ученикам рассказывают о Древнем Риме, а они подсчитывают граммы привеса телят, передают с парты на парту свои сводки, где расписано, насколько прибавили в весе бычок Цезарь и телушка Клеопатра. Как это еще не догадаются окрестить какую-нибудь буренушку Сикстинской Мадонной.

Александр Степанович рассмеялся, а потом прижал парусиновую фуражку к груди так, что хрустнул козырек:

— Да поймите же, не уйдет от наших ребят Древний Рим! А вот то, что они сейчас делают с таким подъемом, увлечением, — это же... это... никакой учебник не даст! Гражданский дух, чувство долга, производственный навык, хозяйская смекалка, наконец, сознание, что они участвуют в огромном деле, которым захвачены их отцы и матери, — разве это не нужно, разве это не дорого? Так все и передайте учителям, и недоуменные вопросы, как туман, улетучатся.

То, что происходило с молодежью, было для Кондрашова самой светлой надеждой. Казалось, наконец нашлось убедительное решение одной из сложнейших проблем: как удержать молодежь на селе, сделать ее главной силой колхозной деревни.

«Сеять, сеять, сеять!» — подхлестывал себя Кондрашов, имея в виду и поля, и фермы, и, главное, души людские.

* * *

Шли недели, кончалась пора посевов. Кондрашов нетерпеливо ждал невиданных всходов. А когда начал убеждаться, что отдача далеко не та, на которую надеялись, — растерялся. Даже там, на фронте, в самых безвыходных положениях, он не испытывал такой угнетающей тревоги. Первое, что пришло ему в голову: во всем виноват лично он, не хватило таланта, организаторских способностей. Отчаянье постепенно приводило к ожесточению. Кондрашов стал резким, нетерпимым, беспощадным к себе и своим товарищам. Особенно донимал председателя райисполкома Алексея Тимофеевича Лосева, удивляясь его благодушию, равновесию. «Да неужели ты не видишь, какая мина у нас под ногами? Не сегодня-завтра взорвется!» — «Мину необходимо вовремя разряжать, — загадочно отвечал Лосев. — Это я-то, сугубо штатский человек, должен учить таким вещам боевого офицера».

Потом узнал Кондрашов, что именно имел в виду председатель райисполкома.

Наступило время, когда Серпилинский район в публикуемых сводках начал с первых мест передвигаться в середину, а потом и еще ниже. Сильно поредели стада коров, и потому резко сократилось производство молока. Бригады заготовителей возвращались с соседних областей, как правило, с пустыми руками. Реже стал появляться в Серпилинском районе Аркадий Денисович Ганин; если появлялся, то обрушивался на руководителей района с упреками, а то и с отчаянными разносами. Кондрашова все чаще стали вызывать в область. Порой он терял по нескольку суток в бесконечных, тяжких совещаниях, где о нем говорили, что он ослабил волю, потерял разбег, загорелся ярко, но тут же потух, как солома. Ко всему прочему свалила Александра Степановича в постель болезнь, провалялся в областной больнице больше месяца: подвело сердце. Когда смог читать газеты, к изумлению своему, обнаружил, что его район в сводках опять начал по многим показателям двигаться вверх.

«Неужели пыль пускают в глаза?» — стараясь не очень зашибить себя мрачной догадкой, подумал Александр Степанович. А сердце как взбесилось, сейчас придут врачи, и кто знает, на сколько дней еще задержат в больнице. «Не дай бог, если мы встали на скользкую дорожку...»

Мрачные предположения Кондрашова подтвердились, едва он вышел из больницы. Перед возвращением в свой район Александр Степанович побывал в обкоме. Принял его Ганин.

— Не вовремя ты свалился с ног, ой, не вовремя, — сокрушался Аркадий Денисович. — И выглядишь неважно. Поехал бы на полмесяца в санаторий, чтоб уж окончательно...

— Да вы что! — не позволил договорить Александр Степанович. — Сегодня же буду дома. Уже позвонил, чтобы к вечеру собрались, доложили обстановку.

— Обстановка, в общем-то, по всей области очень сложная. Необходимы кое-какие маневры. Учти, никто не допустит, чтобы мы с тремя планами провалились. Теперь это вопрос чести, престижа...

— Ну а если реальное положение...

— Никаких «если»! Поезжай спокойно домой и жди. Вызовем на днях всех секретарей райкомов. Порыбачь денек-другой, ушицы похлебай...

— Нет уж, не до ухи, когда заварилась такая каша...

Аркадий Денисович скривил лицо в кислой гримасе, поскреб карандашом за ухом:

— Ох, и не нравится мне твое настроение. Да и не только мне... Задумайся.

К вечеру Кондрашов уже был в Серпилине. Едва повстречавшись с семьей, ушел в райком. Раздраженно слушал информации ответственных работников района, то и дело задавал самые неожиданные вопросы, наконец мрачно заключил:

— Картина ясная. Завелись и в нашем районе волшебники. Что ты думаешь по этому поводу, Алексей Тимофеевич?

Лосев невозмутимо выдержал свирепый взгляд Кондрашова, ответил туманно:

— Главное, Александр Степанович, сейчас ощутить климат на сегодняшний день. Насколько я понимаю, задача в том, чтобы хозяйственный аспект подчинить политическому...

Кондрашов уперся в стол локтями, прижав крепко сомкнутые кулаки к скулам.

— А ну, ну, ну, друг мой любезный, растолкуй пооткровеннее...

В это время дверь отворилась, и на пороге возникла Дарья Николаевна Комаркова. В черном платье, повязанная темным в белый горошек платочком, с тоскливыми, укоризненными глазами, она показалась Кондрашову почти видением. Прошла минута, а Комаркова все-таки стояла на пороге, медленно перебирая невесомыми руками кончики платочка. Что-то властное было в ней и в то же время беспомощно-трогательное.

— У нас заседание, Дарья Николаевна! — стараясь, чтобы прозвучало как можно мягче, сказал Лосев и даже улыбнулся, но улыбка вышла нервически судорожной.

— Знаю, — тихо, вместе с глубоким вздохом сказала Комаркова. — Потому и пришла, хоть и не звали.

— Ну если не звали, значит, так было нужно, — Лосев широко развел руками с видом добрейшего человека, обескураженного неловкостью.

— Проходи, Дарья Николаевна, — с трудом овладев осевшим голосом, сказал Кондрашов. — Садись вон в то кресло.

— Нет, я уж тут вот, у двери на стульчике. — Комаркова бесшумно подошла к стулу, осторожно присела. — Слава богу, встал на ноги, Александр Степанович, — сказала она секретарю райкома. — Вовремя встал. Я сюда по делу. Не забыл, поди, про эту самую проверочную комиссию, и что я в той комиссии как-никак председатель.

— Ты, мать, председатель не просто проверочной комиссии, а областной общественной по проверке соцобязательств, — терпеливо, с сыновьей снисходительностью сказал Лосев. — А ты хочешь надеть на себя хомут какого-то ревизора. У тебя без того хлопот полон рот.