В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Глядя мимо Лосева, Комаркова сказала в пространство перед собою:

— Проверка, она и есть проверка, чтобы, значит, глаза были и соображение, куды идет дело...

Еще не одолев больничную слабость, Кондрашов чувствовал, как его обволакивает знобкая испарина. Порой на какое-то самое малое мгновение сознание мутилось, и он опять воспринимал Комаркову, как видение, будто во сне пришла, и не в простом сне, а в том, который потом долго заставляет гадать: к чему бы такое привиделось?

— И куда же, Дарья Николаевна, дело идет? — наконец спросил Кондрашов, едва останавливая себя, чтобы не попросить всех из кабинета: не мешайте, я хочу слышать только эту женщину.

— Началось-то все вроде бы куда-а‑а как славно. Думали, как лучше сделать. А вот, похоже заблудились...

— Ты что, мать? — строго возвысил голос Лосев. — Ты понимаешь, каким словом обмолвилась? Даже самый распоследний маловер и злопыхатель на такое не решится...

Комаркова на сей раз вскинула неправдоподобно спокойные глаза на Лосева и, как бы убедившись, что смутила и его, такого бесстыжего, сказала ровным голосом:

— А ты не стращай, не стращай. Вот скоро Илларион Степанович должен приехать. — Подняла руку, показала пальцем на дверь, будто человек, о котором она вела речь, вот он, уже на пороге. — Ему всю правду надо сказать. Всю как есть.

И долго виделся потом Кондрашову жест невесомой руки Комарковой, словно не на дверь она показала пальцем, а ткнула прямо в душу ему.

— Плох ты еще, Александр Степанович, — доносился до его сознания голос Дарьи Николаевны. — На волю бы надо. Окно-то пошире откройте... Уж лучше я завтра тебе обо всем скажу, на поле где-нибудь...

— Хорошо. Завтра с утра. Сможешь? Часиков в семь на машине в Зародное приеду.

— Приезжай. А я пошла, коль так.

У порога Комаркова приостановилась, оглядела участников совещания каким-то раздумчиво-запоминающим взглядом и ушла так же бесшумно, как появилась.

— Будто колдунья, — после долгой паузы сказал шутливо Лосев, стараясь разрядить обстановку. — Счастье ее, что родилась в советское время, а то... — Помолчал, опасливо поглядывая на Кондрашова. — А между прочим, братцы, Буянову она такое наговорит! Разбаловали ее. Главное, по святой простоте, что думает, то и ляпает. И наплевать ей там на всякий такт, политику...

— Хватит! — вдруг освирепел Кондрашов. — Не трожь! Все. На сегодня сыт по горло.

На второй день утром Кондрашов приехал с Комарковой в колхоз «Рассвет». С Курносовым решил поговорить один на один в правлении. Председатель «Рассвета» хотел встретить секретаря райкома весело, расположить к ответному добродушию, да унял себя: уж больно было мрачным лицо Александра Степановича. «Бог ты мой, глаза-то как запали, — подумал Курносов, невольно поморщившись от сострадания, — уехал бы лучше куда-нибудь на курорт, все равно теперь будет здесь палкой в колесе...»

— Значит, опять засветился маяк на весь район, — сказал Кондрашов с притворным радушием. А взгляд из запавших глаз казнит лютой насмешкой. — По сдаче мяса впереди всех колхозов района идешь...

— Впереди, — сдержанно ответил Курносов. — Вы бы присели, вот здесь, у окошка. Сейчас я...

— Спасибо. Я задыхаюсь не от жары. — Не сдержав бешенства, Кондрашов с размаху жахнул ладонью о стол. — Раскрывай, волшебник, свои фокусы! Душу вытрясу, если хоть что-нибудь утаишь!

Курносов оскорбленно потупился.

— Я понимаю... нервы у вас. Но у меня тоже нервы, — попытался он протестовать.

— Выкладывай! Все начистую!

— Сохранные расписки, — после долгого молчания сказал Курносов без малейшего смущения и даже закинул ногу на ногу с независимым видом.

— Что за расписки?

— Указание свыше. Сам Аркадий Денисович распорядился. — Курносов вдруг приложил обе руки ко лбу, умоляя понять нечто бесконечно важное. — Александр Степанович, это же истинное спасение! Нам бы только малейшую передышку, чуть-чуть очухаться. Сдадим заготпунктам пока сохранные расписки на имеющееся наличие... а там...

— Ах, вот оно что. — Кондрашов, облокотясь о стол, долго сидел с закрытыми глазами. — И много вы сдали расписок на так называемое имеющееся наличие?

— Сколько велел Аркадий Денисович, действуем по его разверстке. Вот взгляните на эту сводочку.

Кондрашов принял лист бумаги, минуту вчитывался, потом с омерзением скомкал его, бросил на пол и почти выбежал из правления колхоза. «Сохранные расписки. Заготовители получают не скот, а бумажки. Колхоз такой-то обязуется сохранить до такого-то времени... Чушь! Фикция! Неужели об этом знает Буянов?»

Вскочив в газик, Кондрашов поехал на ферму. Комаркову нашел в одном из телятников. Хлопотала Дарья Николаевна у больного теленка. И такой разнесчастливый был этот теленок, что Александр Степанович невольно приостановился. Шерстка на бычке топорщится, в глазах слезы, едва стоит на ногах.

— И кто же это Геркулесом тебя окрестил? — приговаривала Дарья Николаевна. — Ах ты ж горе мое, надо же, до чего тебя довели...

И тут заплакала в голос молодая телятница, совсем еще девчонка, так заголосила, будто по покойнику. Кондрашов хотел крикнуть: «Замолчи!», но перехватило сердце, и он минуту пережидал, когда сможет вздохнуть без опаски. В телятнике показался Курносов, облаченный в белый халат. Подошел к телятнице, попросил умоляюще:

— Ну, перестань, Маша, перестань, хорошая моя, конопатенькая. Даю тебе слово, что Геркулеса твоего на мясозаготовки не погоним, пусть у нас растет. Вот увидишь, еще таким племенным бугаем вымахает!

— А ты все трали-вали распеваешь? — спросила Комаркова, разглядывая Курносова с тягостным недоумением. — Не быть ему бугаем...

— А я ему кагора! Говорят, помогает! — почти с детской наивностью воскликнул Курносов, вытащил деньги, сунул в руки телятнице: — Беги в сельмаг! Тащи две бутылки. Скажи, велел сам Вадим Леопольдович!

Кондрашов переглянулся с Комарковой, как бы спрашивая: и это наш лучший председатель?

— Велел сам Вадим Леопольдович! — воскликнул он, потрясая над головой указательным пальцем. — Ну, жди, Дарья Николаевна, в газете статью, как председатель «Рассвета» Геркулесов кагором выкармливает! А ну пошли отсюда к чертовой матери!

Дарья Николаевна еще минуту смотрела на теленка с видом скорбным и виноватым и, словно осмыслив свое бессилие чем-нибудь помочь, прошептала что-то похожее на молитву. Потом остановила взгляд на Курносове.

— Ну, сколько уже на скотомогильник горемык этих отвез?

— Лучше не спрашивай, Дарья Николаевна.

— А я спрошу-у‑у! В другом месте ответ держать будешь, коли тут увиливаешь.

Комаркова погрозила пальцем и пошла вслед за секретарем райкома. А