В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

class="p1">Мысль эта вызвала в Соколове двойственное впечатление: с одной стороны, ему нравилась уверенность Высокого гостя, — было в этой уверенности ощущение устойчивости, глубокой веры, что народ Советской страны кровно связан с социалистическими идеалами, — нам ли бояться самого откровенного высказывания мыслей, мнений? Именно партия решительно осудила те искривления, когда начетчики, догматики обрушивались на честных, беспокойных, с государственным умом людей лишь за то, что мысли их поражали новизной, творческой дерзостью. Бьет, бывало, такого «крамольника» догматик увесистыми гирями выштудированных назубок догм, а честный человек и защищаться не может, потому что в догме все верно. Он сам за каждое положение этой догмы готов идти на костер, только не желает он, чтобы эти святые для него положения превращались в свою противоположность в мертвых догмах. Вот почему яростное наступление этого человека на догматиков было выражением воли партии.

Но, с другой стороны, Соколову казалось, что Главный недостаточно гибок в этой борьбе; какое-то время он во многом недооценивал именно стихийный и далеко не революционный элемент в тех закономерных страстях, которые вспыхнули как ответная реакция против догматизма. Тут не могли не поднять голову люди с претензией на роль глубокого мыслителя, а в сущности, беспомощные в философии, конъюнктурщики, чутко улавливающие направление ветра, но живущие не убеждениями, а политиканским нюхом, в конце концов люди, зашибленные догматиками, очень обиженные, по крайней мере те из них, кто оказался не настолько крупным, чтоб стать выше собственной обиды. Среди творческой интеллигенции начали активно показывать свой беспокойный нрав не только те, кто имел выстраданное право бороться с догматизмом, но и те, кто надеялся на легкий успех, кто вольно или невольно пытался возместить недостаток таланта, жизненного опыта своими ультрамодернистскими скороспелыми опытами.

Да, по всему видно, что Главный поначалу не очень прислушивался к трезвым голосам соратников, кто предупреждал, что все это надо предвидеть, правильно оценить, умело погасить нездоровые страсти и, главное, уберечь молодежь от крикливой левой фразы всех мастей фразеров, которых всегда так настойчиво разоблачал Ленин.

А вот сейчас Главный, кажется, понял, что предупреждения эти не были рецидивом вчерашних пережитков, как ему, наверное, казалось. Соколову не один раз приходилось слышать в партийных кругах голос людей дальновидных, которые, судя по всему, убедили Главного осмыслить новые сложные проблемы, и Соколов радовался, что тот в своих последних выступлениях говорил об этих проблемах озабоченно, взволнованно, пытаясь наверстать упущенное. Но вот беда: не хватает в его выступлениях убедительности, последовательности, больше того, он сам нет-нет да и сбивается на тон так ненавистных ему догматиков.

Соколову было трудно от этой мысли, он никогда еще ни с кем не делился ею, и вот то, что она сейчас при встрече с Высоким гостем не приглушилась, а становилась еще обнаженнее, острее, пугало его.

— Ну, так мы опять отвлеклись от конкретной задачи, — сказал Главный, вглядываясь в Соколова, будто пытался понять, почему беспокоит его этот внимательный, молчаливый человек. Наконец перевел взгляд на Буянова, широко улыбнулся: — Ты, Илларион Степанович, я вижу, в вопросах животноводства любого академика за пояс заткнешь.

— Их, этих самых академиков, надо бы в коровники вытащить, в свинарники, чтобы свининку да говядинку не только у себя за обеденным столом изучали, — польщенно, однако и с некоторыми нотками негодования в адрес кабинетных академиков сказал Буянов.

— Всякие, всякие академики есть, — мягко возразил Главный. — Но будет на моей совести грех... вытащу наших аграриев из столицы, пусть к земле прикипают. Пусть вон у американского фермера Гарста кое-чему поучатся. Да, да, голубчики, поучитесь и у капиталиста. Ну и мужчина Гарст этот, — скажу вам, башка, любому академику позавидовать.

— Мне бы его, я из него такого председателя колхоза сделал бы! Впрочем, у нас тут свои есть великолепные хозяева, любого Гарста за пояс заткнут, дайте им только инициативу как следует развить.

— Вот и дайте, дайте! Покажите, на что способна Россия. — Главный подошел к карте, висящей на стене. — Вот она, Расеюшка! — впечатал обе ладони в карту Азанской области. — Отсюда и должно пойти наступление, чтобы за ней и Владимирщина, и Смоленщина, и Вологодчина — вся, вся Россия поднялась в богатырский свой рост!

И как же ему действительно хотелось, чтобы все это сбылось в самое близкое время! Оторвал руки от карты, повернулся к собеседникам, просветленный надеждой в несомненный успех. И Соколов, как и все, невольно заулыбался в ответ: может, вот оно, то самое, что ему хотелось почувствовать в Высоком госте. Сейчас повернется еще какой-нибудь неожиданной яркой гранью, и все уляжется на душе у Соколова. Не зря же многие люди говорят совершенно искренне о кипучей энергии этого человека. Журналисты всех стран называют его динамической личностью. Не смотрит ли он, Соколов, на него сквозь те очки, через которые смотрят лишь непременно на великого, непогрешимого, всемогущего? А тут вдруг оказался перед глазами не монумент, а человек с его вполне возможными человеческими слабостями, который воспитывается, совершенствуется вместе со своим народом, партией. И чтобы понять, оценить его, надо быть предельно объективным, отрешиться от всего, что вольно или невольно порождает предубеждение.

А Высокий гость опять повернулся к карте Азанской области, расправил чуть загнувшийся возле кнопки уголочек. И казалось, он готов был собственным дыханием вызвать к жизни те подспудные дремлющие силы на этой исконно русской земле, которые должны прийти в такое неодолимое движение, что вся страна изумится.

— Эх, и люблю же я нашу родную Россию, — сказал Главный.

И это действительно было похоже на признание в любви, даже глаза его засветились той мягкой грустью, когда человеку от избытка чувств хочется вот так немного помолчать, потому что любое слово тут уже лишнее. Он с минуту молчал, глядя куда-то далеко-далеко сквозь окно. Потом нахмурился, как бы не очень прощая себе минуту лирической размягченности.

— Надо понять, почему вот, к примеру, ваша Азанщина все еще находится в некоторой отсталости. Русский народ взял на свои плечи огромную тяжесть, помогая из года в год всем братским народам. Сталин знал, что говорил, когда провозглашал тост за великий русский народ! — Глубоко передохнул, притронулся к воротнику, как бы делая его просторнее, и сказал строго, деловито: — Ну, так давайте опять вернемся к расчетам.

На этот раз он долго никого не перебивал, задумчиво слушал, наконец, обращаясь к Буянову, спросил:

— Может, Илларион Степанович, не на три плана замахиваться, а на два? Сам понимаешь, если провалимся, шуму на