В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Неуверенно раскрыв другую папку, Браташ нервически поморщился. Да, вот она, рукопись драмы о Есенине, есть здесь сцены и с Габриэль Мармион.

Браташ небрежно листает рукопись, будто и не он автор, а некто другой, кто достоин самой издевательской насмешки. Тут же захлопнул папку, мол, нет, милейший, оставьте этот опус при себе и никогда никому не показывайте. Поднес к глазам лист с письмом Габриэль, и зазвучало в его воображении человечнейшее признание голосом Тамары Ясинской:

«Прошлую субботу выражение Вашего лица мне показалось таким жалостно болезненным, что я пожелала Вам еще горячей вернуться на милую Вам родину.

Вы знаете сами, дорогой господин Есенин, какой заботливостью я вас окружила, и что низко было предположить, что в моем образе действий крылось другое чувство. Мой идеал не сходится с человеком, который Вы есть; кроме того, Вы умеете иногда становиться достаточно неприятным, чтобы заставить забыть, что Вы очаровательное существо. Но предо мной был только поэт, гибель которого я чувствую, спасти которого хотела; этого поэта я хотела вырвать из злополучного для Вас бытия, которым является обстановка, в которой Вы пребываете в Париже и везде в Европе с тех пор, как Вы уехали из России. Можно ли подумать без грусти, что уже два года Вы ничего не писали, что все, что красиво и чисто в Вашей душе, стирается каждодневно от прикосновения с пошлым бытием... Как я буду счастлива, когда мне напишут, что Вы, наконец, уехали.

Не мне Вам на это указывать. Однако я подчеркиваю, что для приписываемых мне чувств к Вам странно пожелать это расставание навсегда. Ибо я Вас никогда не увижу больше. Это немножко больно.

Я так хотела бы знать о Ваших достижениях, может быть, найдутся сколько-нибудь великодушные люди, чтобы рассказать мне, что Вы себя вновь обрели, что у Вас чудные творения и, паче всего, что Вы больше не несчастливы...

Чувствуете ли, что я Вам говорю очень искренне и что Вам надо быть немножко разумнее? Вы не имеете права ни убить поэта, ни понизить человека, каким Вы являетесь.

Вы мне обещали прислать Вашу первую книгу или поэму по возвращении. Это будет одна из прекрасных моих радостей, если Вы об этом не забудете. Она будет по-русски, но я дам ее перевести и пойму, потому что понимаю и люблю русскую душу, как люблю балованное дитя.

Если бы память обо мне могла достаточно долго сохраниться у Вас, чтобы удержать Вас, когда Вы снова склонитесь выкинуть сумасшедшее колено, если бы я обладала какой-то душевной силой, которая внедрила бы в Вас одну только мудрость — не пить больше — я считала бы себя благословенной богами. Увы, я не больше, как очень преданная Вам».

Браташ встал у окна, долго смотрел на рощу. А в памяти звучало: «Я считала бы себя благословленной богами. Увы, я не больше, как очень преданная Вам».

Есенин. И сегодня опять Есенин. И Соколов с его «каяться будем». Что-то здесь одно с другим сопрягается...

Сумерки размывают грачиные гнезда, исчезают неразгаданные знаки. А может, хоть что-то все-таки удалось разгадать?..

* * *

Соколов все глубже уходил в рощу. Грачи, казалось, не просто уснули, а притаились, наблюдая за человеком. Вот он сломал прут, нерешительно ударил налево, направо, как бы напряженно выискивая того, кого был намерен нещадно выстегать.

А вот, кажется, уже и нашел; если бы дали гигантскую косу этому вдруг вышедшему из берегов человеку — застонали бы, падая, деревья, посыпались бы порушенные гнезда; и взлетели бы грачи черной тучей к небу, и показалось бы человеку, что не грай грачиный над ним, а сыплются на его виноватую голову каменья.

Подал голос самый невоздержанный грач, его пожурил другой. И пронесся последним всплеском грачиный грай над засыпающей рощей.

Соколов поднял голову, словно и вправду ждал, что вот-вот на него посыплются каменья. Чего не нафантазируешь в вечерних сумерках, да если еще в таком глубоком смущении твоя совесть.

Анатолий Петрович остановился перед вязом, осторожно ощупал кору на его стволе, как это делают слепые, читая настенную надпись пальцами. Ну что тут прочтешь? Ответ на вопрос — есть ли на свете безгрешные люди? Ах, как соблазнительно рвануть на себе рубаху и крикнуть: кинь в меня камень тот, кто безгрешен!

И конечно же было бы в том превеликое утешение, если бы не одно очень немаловажное обстоятельство: ну опустят руки твои судьи, уронят камни на землю, но разве Светлане Кравцовой станет от этого легче?

Соколов прислонился спиной к вязу, закрыл глаза.

Ну так в чем же твоя первая вина? А в том, что позволил себе откликнуться на чувство Светланы. Да, да, и не отбивайся, не уходи от этой мысли. Ты ведь мог догадаться, что сделает с этой девушкой, помимо ее воли, хоть слабая надежда на ответное чувство.

Что? Пусть ханже приходят такие мысли? А если они приходят просто человеку, которому не чуждо горе других, в котором все-таки есть совесть?

Мог ли повстречаться Светлане кто-то другой, достойный ее, если бы ты не заключил ее в свой заколдованный круг? Да, рано или поздно он повстречался бы. Ведь есть же, есть на свете такой человек. Но ты не позволил ей встретить его, разглядеть, ты оставил ее в своем заколдованном круге.

Соколову вдруг вспомнились слова Аркадия Ганина: «Не вздумай морочить ей голову. Даст бог, найдет себе ровню из своего поколения...» А сам, сам Ганин что сделал?! Казалось, появись он сейчас перед глазами, схватил бы его и бил, бил бы затылком об этот вяз, пока не улетел бы из рощи последний грач от ужаса.

Итак, вот в чем первая вина: позволил войти Светлане в его заколдованный круг.

А в чем же вторая вина? Может, он струсил, испугался гласа «общественного мнения», когда пришла пора решать свою личную судьбу так, как этого требовала элементарная порядочность в его положении? Нет, на первый взгляд такого не случилось. На первый взгляд...

Как он утешал себя этой мыслью, пока не увидел Светлану такой, какой предстала она перед ним вчера: да, мол, я был готов на все, не моя вина, что эта женщина в самую последнюю минуту натворила столько глупостей. Ишь как все просто. Нет, есть, есть еще и вторая его вина, и, может быть,