В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

в своей опеке, нерасчетливым в любви. Аркадия Денисовича тяготило это, не всегда он мог скрыть раздражение. А Денис Денисович почти каждый день приезжал в колхоз «Россия», изнемогал от желания дать какой-то самый важный совет, без которого все надежды его на возрождение сына погибнут, как первые ростки под заморозком.

— Ну что ты, батя, меня, как дите, за ручку ведешь, люди смеются, — досадовал Аркадий Денисович.

— Надо мной только круглый дурак смеяться может, — сердился Денис Денисович.

— Ну хорошо, успокойся, батя. Я тебя не подведу.

Старик Ганин спешил к Надежде Ивановне, уединялся с ней и не стесняясь своего сердечного трепета, говорил, говорил о сыне, вспоминал разные истории из его детства, наставлял, какой подход у нее должен быть к Аркадию в эту «ответственную минуту».

Попробуй тут быть равнодушной, когда обмирает перед тобой такой замечательный человек от любви к сыну, от тревоги за его судьбу.

— Главное, ты ему доверия побольше оказывай, а наказы хитро подавай, вроде советуешься, сердце-то у него в ссадинах. — Денис Денисович мучительно гримасничал, прикладывал руку к груди. — Малейший укольчик самолюбию — и все, падай без памяти.

Работать с Аркадием Денисовичем становилось Надежде Ивановне все легче. Ей и самой приходило в голову, что хватит ему ходить в заместителях, пусть идет директором совхоза.

Примчался однажды в Вознесенское Лосев, сел в правлении колхоза за стол председателя, сказал Калинкиной:

— Подай-ка мне твоего заместителя, хватит ему возле тебя отираться.

Пришел Аркадий Денисович, в окно уставился, будто и не было перед ним председателя райисполкома.

— Ты бы хоть поздоровался, — сказал Лосев.

— Ты и так здоров.

— Ну хорошо, сделаем скидку на смертельно раненную амбицию. Поздравить пришел. Назначаем тебя директором Краснокутского совхоза.

— А согласие мое вы спросили?

— Да неужели станешь артачиться?

— Не пойду. Я еще тут едва-едва тропинку нащупал.

— Ну, ну, щупай... тропинку.

— Благодарю за высокое разрешение. Я пошел. У меня дел по горло.

— Видала гуся. Чем ты его приворожила?

— А что, можно было бы приворожить, если бы не жена молодая. Мужик-то он еще хоть куда...

Лосев встал, раздраженно отодвинул стул.

— Работать мужику этому надо, работать, а не отираться возле бабьей юбки. Нашли наказание, прямо курорт устроили. Хватит!

И, видно, Лосев добился своего, потому что Аркадия Денисовича через полгода назначили директором совхоза. Там и началось его второе падение.

А пока жило семейство Ганиных в Вознесенском, Надежда Ивановна не спускала с него глаз. Особенно больно ей было за Светлану: словно подменили человека.

Светлана преподавала русский язык и литературу в Вознесенской школе. Задумчивая, потерянная, иногда приходила она в дом Надежды Ивановны, садилась к окошку и все смотрела на озеро; нахмурится, плечами как бы в недоумении пожмет; может, и вправду недоумевала: куда пропали жизнерадостность, веселость ее, песни, смех, танцы? О Соколове она в то время не говорила ни слова, об Аркадии Денисовиче тоже, будто было ей совсем безразлично, как он, муж ее, входит в новую роль скромного колхозного руководителя.

Появилась у Светланы особенная привязанность к Лизе Симуковой. Уходила к ней на ферму, уезжала в летнее время на пастбища, помогала ухаживать за коровами. Однажды застала ее Надежда Ивановна за работой: моет брюкву, сечет тяжелым ножом, тащит в ведрах коровам.

Подошла Лиза, черная от загара, в легком сарафанчике, тоненькая, простоволосая, с веснушчатым носиком; Светлана взяла ее за руки, вгляделась, ноготки потрогала и вдруг поднесла ее мизинец к губам, будто был перед нею беспомощный ребенок:

— Ничего, ничего, Лиза, мы с тобой выстоим. — Повернулась к Надежде Ивановне. — С ума сойти можно, по четыре ведра брюквы каждой корове. — Обняла Лизу. — Где у нее и силы берутся?

— Копылов помогает, — сказала Лиза и вдруг застеснялась, убежала под навес к своим доильным аппаратам.

— Ко-пы-лов! — по слогам произнесла Светлана и с улыбкой добавила: — Валера Копылов. Хорошо, что он появился на горизонте нашем...

Надежда Ивановна понимала, о чем ведет речь Светлана. Копылов Валера — зоотехник «России», — по всеобщему признанию, уже не мог представить свою жизнь без Лизы, а она без него. И это было огромно, это было счастье не только для Лизы, но и для Светланы и для Калинкиной.

— Теперь-то уж и вправду выдержит наша Лиза, — продолжала Светлана, рассекая ножом брюкву. — Поверишь, Надежда Ивановна, она для меня сейчас почти волшебное существо. Как в капельке, вижу в ней всю свою комсомольскую армию. Замутись эта капелька, исчезни — и оборвется что-то у меня в душе, навсегда оборвется. Вот и приглядываюсь к Лизе так же пристально, как и сектант Почушкин. В споре нашем, как говорят, не на живот, а на смерть, судьба ее — самый главный аргумент.

А Надежда Ивановна была рада, что заполучила такую союзницу, как Светлана, в ее затяжном поединке с Почушкиным.

Первая схватка с сектантом произошла у Светланы, когда покидала село Вознесенское лучшая подруга Лизы — Клава Ветлугина.

Женился на Клаве шофер Афанасий Русанов. Не понравилась ему судьба сельского механизатора, потянуло его в город, особенно после того, как начали говорить об Азанской области далеко не лестное. Многие из бывших городских ребят и девчат, приехавших сюда по комсомольским путевкам, покидали село. Трудно все это переживала Светлана, тем более что уже ничего не могла противопоставить разочарованию ребят и девушек как секретарь обкома комсомола: теперь она просто учительница вот в этом селе Вознесенском. Лиза провожала Клаву до пристани на Оке. Ушла с ними и Светлана. Не доходя до пристани, свернули в березовую рощу, присели. Лиза сорвала ромашку, протянула Клаве и сказала тоскливо:

— На, засушишь на память...

Клава приняла цветок, ткнула его в нос и вдруг крепко обняла Лизу, расплакалась.

— Прости меня, Лиза, я знаю... предательство это. Да, да, самое настоящее! Голову отвинтить мне мало...

— Не надо, Клава, такое страшное говорить.

— А хочешь, я ультиматум Афоньке! Не хочешь со мной в деревне — катись хоть в Рио-де-Жанейро! Только люблю я его, окаянного, ой люблю, и пойду, дура набитая, за ним на край света.

— Ну вот, почему же дура, — возразила Светлана.

— Нет, дура! Конечно, дура безвольная! — казнила себя Клава.

— Да что уж там, чему