В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Если и с тобой такое случится, а там и с другими, останется наша Надежда Ивановна одна у своего окошка. — Клава затормошила Лизу, схватив ее за плечи. — Дай мне слово, что ты ни за что такое не сделаешь! Я знаю, у тебя вон какой характер! Ты сама кого хочешь заставишь идти за собой на край света, не то, что я, размазня несчастная...

— Заставлю, Клава, будет как миленький тут со мной жить...

Из кустов неожиданно вышел Почушкин. Склонился на тяжелую суковатую палку, снял темные очки, покачал длинноволосой давно не мытой головой и тихо сказал:

— Уйдешь и ты.

— Опять... опять вы как из-под земли! — Лиза вскочила, сжала кулачки. — Кто вам дал право шпионить за нами?

— А ведь и правда, неприлично получается, — сказала Светлана, невесело разглядывая Почушкина. Тщедушный, в черной неподпоясанной рубахе, босой, с жиденькой бородкой, он производил впечатление человека беспомощного, убогого и потому безобидного.

— Я не шпионю, я наблюдаю, — с печальной улыбкой сказал Почушкин. — И живет в душе моей двоякое чувство. Я и рад, ох как рад! — Вскинул руку, как бы призывая небо в свидетели. — Рад, что гордыня людская терпит такое сокрушительное посрамление. И до слез жалко мне вас, сознающих бесплодность тщеты своей...

— Быть мне в тюрьме. Убью попика этого, ни за что засудят девку, — с тихим ожесточением сказала Клава. — А по-хорошему-то медаль полагалось бы на грудь нацепить. — Вдруг закричала: — Рад, апостол босоногий, что по-твоему оказалось: уходит Клава, покидает Лизуху свою! Но знай, не струсила я, не изверилась! Любовь распроклятая меня доконала!

— Э, нет, все гораздо сложнее, — сказал Почушкин, по-прежнему печально улыбаясь. — А избранник твой почему не остается здесь?

— Не твое дело, не суйся в нашу личную жизнь! — бесновалась Клава.

— Ну, ну, успокойся. — Почушкин как бы погладил Клаву по голове. — Унижая ближнего, не найдешь в душе умиротворения, это все равно, что лить керосин в огонь. Так вот и рад я уходу твоему и опечален. Диалектика. Единство противоположностей. Как видите, все сообразно в вашей материалистической философии.

— И все-таки больше похоже, что вы торжествуете победу, — сказала Светлана, вглядываясь в слепящую даль Оки. — Не рановато ли?

— Что вы, я соболезную. Вам, вам лично тоже. Мне горько, что и вас чрезмерная гордыня подвела к жизненному краху. Может, не так?

— А знаете, Почушкин, это ведь вас сжигает гордыня, — сказала Светлана, поглядывая на приумолкнувшую, подавленную Лизу. — Пророком себя возомнили. В предсказаниях ваших много общего знаете с кем? С теми, кто, глядя на просчеты Азанщины, поет отходную всей России. «Голос Америки» или там «Би-Би-Си», наверное, слушаете?

— Слушаю...

— Чувствуете, как у вас синхронно получается?

— Ай, нехорошо запрещенным приемом пользоваться.

— Когда вы с настырностью самого изысканного демагога на беде нашей, на просчетах играете, — это, видите ли, по-вашему, честный, по всем правилам бой. А если кто-нибудь возразит вам со всей категоричностью, вы сразу же руками за живот хватаетесь: ой, люди добрые, меня ударили ниже пояса! Иногда вам удается кое-кого и разжалобить, прохиндей вы преотличный...

— Не можете в споре не прибегнуть к бранным словам. Простим великодушно слабому его слабость, — сказал Почушкин, смиренно потупив глаза.

— Не надо мне вашего великодушия. Я называю вещи своими именами. Это, кстати, тоже ваш прием — объявлять хулой точную и резкую характеристику вашим поступкам. Но что поделаешь, если они порой настолько неблаговидны, — не найдешь для них ни одного деликатного слова.

— Деликатным, человеколюбивым надо быть всегда.

— Это вы-то человеколюбивый? Наверное, потому и хороните меня заживо.

— Не пойму, о чем вы? — с изумлением вскинул невинные глаза Почушкин.

— Разве не вы говорили о моем жизненном крахе? Слово-то какое выбрали беспощадное — крах. Не торопитесь, вы еще не один раз увидите меня рядом с Надеждой Калинкиной. А силу этого человека вы отлично знаете.

— Сожжет и ее пламя необузданной гордыни! — Почушкин пристукнул в землю палкой и пошагал по пыльной тропе на село Вознесенское.

...Неужели с тех пор уже пробежало шесть лет? И вот она снова в доме Калинкиной. Вскинуть бы голову и сказать самому лютому недругу что-нибудь похожее на то, что говорила Почушкину: «Не хороните меня заживо! Вы еще увидите меня рядом с Надеждой Калинкиной».

Ну, где он нынче, ее самый главный недруг? Аркадий Ганин? А может... Соколов?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Возвращался Соколов из рощи в гостиницу уже в полной темноте. У калитки неожиданно повстречался с Лосевым.

— Простите, Анатолий Петрович, я хотел с вами поговорить.

Соколов враждебно подумал: «Только тебя мне сегодня и не хватало». Вслух сказал:

— Вы злоупотребляете моим терпением.

— Я хотел несколько слов по поводу этого недоразумения с Комарковой... Мне сказали, что вы велели...

— Да, да, завтра вы поедете к Дарье Николаевне вместе с нами. Каяться будем. Слышите, Лосев? Ка-яться!

— Так она... вот увидите... выгонит меня в шею. Но я готов перед ней и на колени...

— Готов? А ну поднатужь свое журналистское воображение, представь себе тот самый памятник Комарковой, который вы с заезжим гостем...

Лосев не дал договорить.

— Это он, он сказал, что нужно убрать... этот бюст, установленный в ее честь.

— Я говорю, представь себе тот памятник — и на колени! — Анатолий Петрович ткнул пальцем в землю. — На колени вот прямо тут, в эту пыль! Пусть хоть так увижу твое покаяние. А там она действительно может погнать грязной метлой и тебя и меня.

— Она все, все может! Вы ж знаете ее нравы...

— Эх, ты, нравы. — Анатолий Петрович безнадежно махнул рукой. — Не вздумай передернуть. Я заставлял тебя перед ней встать на колени, а не перед собой. Все. Завтра в десять утра извольте быть в Зародном.

Соколов отвернулся от Лосева, тяжело пошагал к гостинице.

— Так я могу и на колени, только выслушайте меня!

Лосев и вправду полусогнул ноги, будто собрался бухнуться в пыль, но Анатолий Петрович вошел в гостиницу, не оглянувшись.

* * *

Многое сделал Соколов, чтоб