В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

страшно... ты и сам начинал верить — смутьянов разоблачаешь, врагов народных. Такого туманчику напускал на своих личных неприятелей, такой сокрушительной демагогией изничтожил их, что не всякому удавалось от тебя уйти невредимым.

— Ну, знаешь!

— Знаю, очень хорошо знаю. Думаешь, зря часами на районных совещаниях высиживала? Вот и приметила, как ты отпугивал от себя умных людей, с характерами. А болванов отпетых за их угодничество поощрял, выдвигал. Приглядись к твоим приближенным нынче, иные из них, наверное, уже и здороваться с тобой перестали.

— Есть и такие. Только не в том суть...

— В том, том самом, Алексей Тимофеевич.

И опять усмехнулась Надежда Ивановна, и было в ее усмешке что-то такое беспощадное, что Лосев и не пытался обманывать себя: смотри-ка, улыбается, может, кончится этот тяжкий спор тем самым примирением, когда все забывается к черту, есть он и она — мужчина и женщина — и никого больше на свете.

— Так и получилось, — продолжала Надежда Ивановна все с той же беспощадной усмешкой, — что подходил к тебе человечишко мелконький, вынимал нехитрую отмычку и открывал твой замок, прокрадывался в душу. И ты радовался — вот он, еще один преданный человек, уж он-то при голосовании ни за что фамилию твою из бюллетеня не вычеркнет.

— Ну ладно, смешала ты меня с грязью — стерплю ради тебя. Но при чем тут Буянов?

— А при том, уж не обессудь за прямоту, что и ты его замок открывал такой же нехитрой отмычкой.

Алексей Тимофеевич шутливо вскинул руки.

— Сдаюсь. Хватит, Надя, хватит. Боюсь поссориться, больше смерти боюсь. Ну их... Противно мне стало все на свете. Только ты и осталась для меня единственным светлым...

— Да какой уж тут свет, — не позволила досказать Надежда Ивановна.

— Действительно, уж так светло от тебя, что в глазах темным-темно, а в башке как в погребе. Вот сейчас покажешь на дверь, выгонишь, как собаку...

— Почему же, попрошу, как человека, идти домой...

Лосев встал.

— Надя, прошу тебя, разреши... я вот здесь на полу улягусь и не шелохнусь. Мне бы только... твое дыхание слышать, рядом быть...

Надежда Ивановна долго молчала, глядя отсутствующим взглядом куда-то мимо Лосева, потом медленно покачала головой: дескать, это совершенно невозможно.

Пнув дверь ногой, Лосев так и ушел с ощущением, что эта женщина только пригрезилась ему в той прежней немыслимой близости, на которую он так надеялся и сегодня...

* * *

Сбылось пророчество Аркадия Ганина: оказался Лосев примерно в его положении.

Сложна жизнь. Сколько раз говорил себе об этом Лосев, стараясь шагать в ногу со временем. Понимал он, что партийному работнику и человечным надо быть, и гибким, и прозорливым, старался в поте лица обрести именно такую славу, а она не давалась, и все тут.

К народу идет Лосев, на поля колхозные, на луга. Бывает, что и на стог залезет, укладывает сено, утаптывает, шутками-прибаутками сыплет. И что же, отвечают люди, кто сдержанно, а кто и панибратски, не чувствует Алексей Тимофеевич в этом уважительности, почтения. «Разжалованный есть разжалованный», — с горечью заключает он.

В посевную становился на подножку сеялки, глотал пыль вместе с сеятелями, шумно привлекал к себе внимание: смотрите, какой я есть! И невдомек ему было, что люди не хотели подножку сеялки считать театральными подмостками. А в нем угадывали больше именно незадачливого актера, подшучивали над ним, кто за глаза, а кто и в глаза. Изводился Лосев, в ожесточение впадал, в драматические переживания, что бы ни делал, с кем бы ни встречался, так или иначе говорил о своем понижении, как больной рассказывает о болезни, требуя безусловного сочувствия. Кое-кого удавалось разжалобить. Сумел однажды размягчить даже Соколова.

В правлении одного из колхозов Соколов с непонятным для Лосева упорством разбирался в формах колхозной отчетности. Вот уж действительно нашел секретарь обкома достойное для себя занятие. Он, инструктор райкома, и то...

Лосев терпеливо ждал, когда Соколов обратит на него внимание. А ведь час назад, когда встретились в поле, Анатолий Петрович даже под руку его взял, спросил о здоровье: видно, поразился тому, что сдал богатырь Лосев, осунулся, постарел. Наверное, и вправду дела его плохи, если даже у Соколова сердце дрогнуло.

И нахлынуло на Алексея Тимофеевича чувство, зовущее к исповеди. Так у него часто бывало, когда приходил с повинной к Буянову. В такую минуту хотелось разорвать на себе рубаху, застонать, уронить на стол голову. Но то был Буянов. А этот разве поймет?

И вот они сидят в кабинете председателя колхоза. Соколов листает формы отчетности и, поди же ты, всем своим видом остепеняет Лосева: не вздумай в слезу удариться, до смерти не терплю. «А ты, дьявол тебя побрал бы, потерпи, выслушай! Пойми, что у меня на душе накипело!»

И действительно, многое накопилось у Лосева в том эмоциональном заряде, который он решил разрядить во что бы то ни стало: и обида, и надежда на выздоровление, и пусть сегодня беззлобный, но все-таки вызов Соколову, который с бесстрастием бухгалтера разглядывал одну форму отчетности за другой. Ну как тут откроешь перед ним душу? Хотя бы намек дал: готов, дескать, выслушать...

— Вы не задумывались, из чего складываются нынче плановая работа и документация в совхозах и колхозах? — спросил Соколов, не отрываясь от бумаг.

Лосев готов был застонать. «Да что он, издевается, что ли?» А Соколов, вроде бы и в малейшей степени не догадываясь, что происходит с Лосевым продолжал в том же тоне:

— К примеру, экономист вот такого колхоза, как этот, должен обработать, увязать, согласовать пятьдесят — шестьдесят тысяч показателей за год! Чтобы это сделать не формально, не для отписки, а вдумчиво, надо ему потеть десять — двенадцать месяцев в полную нагрузку рабочего дня.

Лосев молчал, страдальчески жмурясь, будто боялся, что вот-вот выкатятся слезы.

— Особенно выматывает душу производственно-финансовый план. Как же — без него банк не выполнит тебе ни одной финансовой операции. Не видели, какие туда предъявляются полотнища? Жаль... Инструктору надо бы и в это вникать. Не затем, конечно, чтобы плановиков подменять, а чтобы понять, в чем их боль, помочь найти выход...

Лосев знал, что с минуты на минуту должен нагрянуть председатель колхоза с бухгалтером и работниками районного банка. И тогда все, не подготовишь секретаря обкома для очень