В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Соколов упорно не поднимал голову от бумаг.

Лосев прокашлялся, готовый, кажется, смять бумаги, которые так занимали секретаря обкома. Налил из графина теплой застоялой воды, выпил с решимостью человека, принимающего яд.

— А я, Анатолий Петрович, хотел еще раз... быть может, последний в жизни... исповедаться перед вами, — сказал он, и в голосе его была не только мольба, но и укор.

Соколов наконец поднял голову, задержал взгляд на Лосеве, не столько внимая его мольбе, сколько бесстрастно оценивая его укор.

— Я слушал не одну вашу исповедь. А теперь, Алексей Тимофеевич, послушайте мою.

Прозвучало это так неожиданно, что Лосев даже внутренне поежился.

— Так вот слушайте, Лосев. Я первый секретарь обкома. Я в первую голову обязан видеть, какими сложными, многоотраслевыми стали наши хозяйства, какие неожиданные проблемы выдвинула жизнь перед людьми в управлении этими хозяйствами. Тревога спать не дает, что все-таки общей картины ухватить не могу, что где-то сложнейшая хозяйственная машина пробуксовывает, важные резервы не вскрыты. За всем этим судьбы человеческие! Хозяйственники, командиры производств ждут помощи, моего партийного, политического, философского анализа. Ты, мол, видишь всю картину, улавливаешь тенденции. Скажи, куда они ведут, послушай наше мнение, вникни в наш опыт, даже самый горький, кто-то ведь должен извлекать из него пользу. Вот я и смотрю. Там председатель колхоза как рыба бьется об лед в спорах с банком. Там экономист с ума сходит от того, что утонул в море цифр. А утонул он — нахлебаются горькой воды и сотни других людей, судьба которых от этих числовых показателей зависит. Кого-то несправедливо лишат премии, чей-то загубят добрый почин, заставят обстоятельства махнуть человека рукой и сказать: завалили дело, бюрократы проклятые! И сколько вот таких забот. Нужны всюду помощники, умные, цепкие, беспокойные. Могу я сказать, что вы один из этих помощников? Да нет же, нет! Кстати, сколько в вас весу?

Окончательно сбитый с толку неожиданным вопросом, Лосев ответил не сразу:

— Хватит с меня, есть уже и лишку.

— Килограммов девяносто, не меньше. И вот вы взвалили эту девяностокилограммовую лялечку себе на руки и нянчитесь, надрываетесь от тяжести. И нас заставляете делать то же самое. Учтите, может наступить предел терпению, перестанем нянчиться. Некогда, Алексей Тимофеевич, не-ког-да.

Лосев страдальчески потер ладонью у сердца и вдруг решился все-таки высказать самое главное.

— Есть у меня к вам единственная просьба. Странной она вам покажется. Редактора районной газеты в область берут. Доверьте мне его место. Когда-то я бойко статьи писал, сам писал, журналисты потом лишь чуть-чуть поправляли. Даже брошюру издал. Прошу вас, поддержите мою кандидатуру...

— Ну что ж, используйте еще и этот шанс, — сказал Соколов, будучи не очень уверенным, что поступает правильно.

Так Лосев стал редактором районной газеты. Просиживал в редакции до поздней ночи, ни одна даже самая маленькая заметка не проходила без его тщательной проверки. «Ляпов» в газете не находили, но и проблем, живых мыслей в ней тоже не появлялось. Упреки сыпались со всех сторон.

И Лосев стал с некоторых пор подумывать, не избавиться ли ему от хомута редактора, как вдруг судьба его столкнула с молодым столичным литератором Игорем Завягиным.

* * *

Приехал Завягин в Серпилино, как сам выразился, «на натуру»: созревала повесть, хотелось кое-что увидеть в жизни для подтверждения его художнической концепции. Слово «концепция» он выговаривал с глубокой задумчивостью человека, осмысливающего что-то бесконечно важное, от чего, быть может, зависит судьба самого человечества.

А вообще-то оказался он парнем веселым, с белозубой, на редкость обаятельной улыбкой. Стихов на память прорву знал, анекдоты такие рассказывал, что от хохота стон стоял в веселом застолье да у костров на рыбалке.

Алексей Тимофеевич и сам был когда-то великий мастер по части анекдотов, умел и рассказывать их и слушать, вернее, отвечать таким заразительным смехом, что хоть обнимай его в ответ от полноты душевной. Это сейчас он заугрюмел, порастерял свою прежнюю веселость истинного парня-рубахи, которую проявлял, конечно, в компаниях достойных, соответствующих его положению. И вот Завягин-то за несколько дней в путешествиях по Серпилинскому району и разбудил в нем былого весельчака. Алексей Тимофеевич сам себя не узнавал: так и сыпал ответными шутками, вдруг ожившими в памяти анекдотами, разными смешными случаями. Завягин порой выхватывал блокнотик и быстро записывал, приговаривая:

— Человек с таким чувством юмора, как у вас, Алексей Тимофеевич, — уже личность. Мне удивительно везет на встречи с оригинальными людьми. Ей-богу, есть в моей душе какой-то особый локатор на их точное обнаружение. Нет, брат, жизнь надо знать, все это надо услышать собственными ушами. Сидя у себя за столом, ни черта подобного не выдумаешь.

Роль главного опекуна столичного гостя понравилась Лосеву, да и лестно было ему, районному газетчику, вдруг оказаться в чести у столичного, судя по всему, преуспевающего литератора. Правда, позволял себе Завягин, несмотря на то что был куда моложе Лосева, относиться к своему опекуну этак снисходительно, покровительственно, но что поделаешь — столичная амбиция! Однако ж не уставал, бестия, говорить лестное. «А вы, Алексей Тимофеевич, удивительно цельная натура, — оплачивал он добрым словом малейший знак внимания Лосева к нему. — У вас в самом лучшем смысле хороший нюх на новое, решительно ничего от застарелого, заскорузлого провинциала. А если что и есть от провинции — так это чистота, бесхитростность, прямодушие». Каково, а? Да он, Алексей Тимофеевич, даже помолодел на десять лет рядом с этим столичным парнем.

«Судя по вашим цыганским глазам, вы бесстрашный человек, — брал еще выше Игорь Завягин. — Усвойте один мой искренний совет: сражайтесь как газетчик насмерть с малейшими проявлениями пережитков вчерашнего дня, никого и ничто не щадите, если речь идет о наступлении на косность и рутину. Вашу районную газету вы должны сделать намного зубастее, задиристее. Пишите в столичные газеты, присылайте любой материал. Уж будьте уверены, я найду ему применение, была бы в материале доподлинная фактура, как кровь в хорошем бифштексе. Я вам помогу сделать журналистское имя! Быть вам главным редактором по крайней мере областной газеты».

Давно Алексей Тимофеевич не испытывал такой легкости на душе, взбодренной надеждами.

Вспоминались трудные встречи с Соколовым. Не того ли самого, о чем говорит Завягин, требует от всех работников секретарь обкома? Разве не сквозит в каждой мысли его: