В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Слушала все это Дарья Николаевна, качала головой, брезгливо усмехалась. Журналисты нет-нет да и стучались к ней в дом, только уже не все с почтением, как прежде, иные с ехидными вопросиками. Не всякий раз и выходила на порог встречать незваных гостей, а если и выходила, то с вызовом, с презрением в темных глазах.

Но если бы донимали ее только заезжие, а то ведь и свои, деревенские, нет-нет да и зашибут, кто невзначай, а кто далеко не без умысла, словом обидным.

Однажды уселась старая на пригорке недалеко от выпаса, приглядывалась к вечерней суете пастухов, доярок, всю свою жизнь в памяти перебирала: последнее время стало это для нее любимым занятием. Сядет невдалеке от стада и все смотрит и смотрит на коров, на телят. Изредка зайдет в летний лагерь к дояркам, поздоровается, поглядит в бидоны, в подойники, покорит, если увидит что-нибудь не по ней, и опять уйдет в сторонку.

Доярки поглядывали на ее сухонькую застывшую фигурку с сочувствием, а то и с тревогой, иные даже с невольным суеверным страхом. «Ну что она сидит и сидит, всю душу вымотала...» — «А если она коров наших до пятого колена знает. Может, вспоминает прабабушку твоей Пеструхи. У нее вся жизнь в этом...»

Так порой спорили доярки.

И вот одним погожим вечером бросила своих коров на вечерней дойке баптистка Мария Авдонина и медленно пошла к Комарковой. Остановилась перед ней, темная ликом, помятая, неряшливая, тихо сказала:

— Шла бы молиться богу. Чего сидишь, будто идол каменный. Или мало нам твоего чугунного?

— Ты про чего баишь? — не меняя позы, спросила Дарья Николаевна, разглядывая Марию с какой-то безысходной жалостью.

А для такого чувства у старой было немало причин: ведь она знала Марию совсем другим человеком, и было это в далекой молодости. Когда-то Дарья Николаевна ходила по пятам отчаянной комсомолки, красавицы Марии, хотя была намного старше ее, и, казалось, готова была на нее молиться. В Марии была ее вера, надежда, за Марией она готова была идти в огонь и воду.

И кто бы мог подумать в ту пору, что пройдут годы и сгорит прежняя Мария, народится другая, будто в немыслимо злую насмешку станет поклоны отбивать лютому своему врагу Кириллу Почушкину.

— А я про то баю, что ты в гордыне своей уже не можешь утешиться одним чугунным идолом — второй тебе подай.

— Не пойму чтой-то, — мрачно лукавила Дарья Николаевна, снедаемая горьким недоумением, обидой, жалостью и к себе и к Марии.

— Да чего ж не понять? Сидишь истуканом, только того и не хватает, что подставки под тобой да надписи золотом.

— А-а, вон ты про что, — так и не возмутилась старая, только еще печальнее стали ее глаза. — А помнишь, Мария, как в молодости я что тень за тобой ходила?..

— Не помню! — резко вскричала Мария и взмахнула нелепо руками. Ну кликуша кликушей. — То, что было, я трижды прокляла. И тебя прокляну, лучше не напоминай.

— Учит, учит тебя Почушкин смирению, любви к ближнему, а на деле на весь белый свет науськивает. Это ж надо, самое лучшее в твоей жизни — молодость, память о ней заставил возненавидеть.

— Возненавидь гордыню в себе, как змия осьмиглавого, и тогда душа для бога отворится... Это я и тебе говорю. Сковырни чугунного идола с золотой бесовской надписью, да и к заповедям божьим обратись. Тверди их денно и нощно. Огнем выжигай в себе скверну. Сковырни, говорю, идола!

— Памятник, может, и вправду сковырну. Уж больно допекли вы меня, люди благодарные...

Дальше надо было говорить про бога. Но не могла Дарья Николаевна говорить о нем ни хороню, ни плохо. Сама когда-то в него чуть не уверовала, когда оставалась одна с «похоронками» да со сверчком под печкой.

— Памятник, может, и сковырну, — глядя каким-то прощальным взглядом на закат, повторила старая. — Иди, Мария, иди к коровам своим.

— Уйдешь ты — пойду и я.

— Ишь ты какая! Узнаю непокорную. Какая же ты баптистка? Только и я не овечка смиренная. Иди-ка управься с коровами да и опять ко мне. Я тебе расскажу, как твой Почушкин когда-то учительницу до петли довел.

— Сгинь вместе с наветом своим! — снова вскричала Мария и вдруг почти побежала прочь, словно боясь, что Дарья Николаевна и вправду раскроет ей страшную тайну.

Комаркова после встречи с Авдониной настолько забылась, что не услышала, как позади нее остановился газик, из которого вышел секретарь райкома Александр Степанович Кондрашов.

— Здравствуй, Дарья Николаевна! Ты что это тут комарье кормишь?

— А комары меня не трогают, — сказала старая, не отвечая на приветствие. — Вон люди говорят, что я уж совсем и не живая. Идол я чугунный, Александр Степанович.

Кондрашов один раз, второй стукнул об руку парусиновой фуражкой, немало озадаченный словами Комарковой.

Почувствовав его замешательство, Дарья Николаевна, охая, поднялась, потрогала обеими руками затекшую ногу, медленно выпрямилась.

— Просить тебя буду, Александр Степанович, похлопочи где-нибудь... Пусть дадут распоряжение...

— Какое распоряжение?

— Памятник мой сковырнуть. Упрятать бы его куда-нибудь подале, в погреб какой, что ли, — и ткнула старая сухим кулачком в землю, решительно ткнула.

Ошеломленный Кондрашов не донес фуражку до головы.

— Да ты что, Дарья Николаевна? Да ты понимаешь, что говоришь?!

— Я-то понима-а-аю, — протянула Комаркова. — Да вот все ли ты понимаешь?

— Эх, мать честная! — Кондрашов остервенело шлепнул себя по колену фуражкой. — Ох, и устрою я баню болтунам! — Нахлобучил на голову фуражку, схватил Комаркову за плечи, прижался лицом к ее голове. — Да я же за тебя, Дарья Николаевна, любому горло перегрызу! Чтоб я тебя дал в обиду?!

— Не надо, родимый, никому горло перегрызать. Вон только что меня Мария обидела. Так ведь я сама за нее кому хочешь горло перегрызу.

— Это баптистка, что ли, Авдонина?!

— Не вздумай, Александр Степанович, хоть словом единым упрекнуть ее. — Комаркова погрозила невесомым пальцем. — Лучше подумай... нет ли в том и твоей вины, что бывшая комсомолка баптисткой стала...

Кондрашов потер кулаком глаз, ответил с угрюмым бесстрашием:

— Подумаю, Дарья Николаевна, крепко подумаю! — И добавил уже тише, почти просительно: — Только сама не доведи меня до того, чтобы