В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Под стогом зашевелилось сено, и перед Браташом предстал Семен Титыч Авдонин, весь в сенной трухе, с распаренной усатой физиономией.

— Фу, чуть не задохся, — сказал Авдонин, соображая, где он и что с ним происходит. И вдруг рявкнул: — Здравья желаю!

Шумно отдуваясь, полез руками в сено, нащупал кирзовые сапоги, вытряхнул из них труху, обуваться пока не стал.

— Вот ить, прилег на секунду и вмиг, тоись, как есть солнце сморило. — Натянул сапоги. — Баба даже приснилась.

— Твоя?

— Что ты! Молодка какая-то, ликом вроде бы Любка Силантьева, а энтим, — обрисовал в воздухе обеими руками фигуру согласно своим мужским вожделениям, — Соня Касьянова.

— Помню, помню этих молодок, гибрид получился у тебя что надо, — пошутил Браташ. — А скажи, мичуринец, если мы на обратном пути тут заночуем — в озере этом рыбы на уху наловим?

— Да я вам наловлю на десятерную уху! В крайнем случае петуха в котел, а то вполне возможно, тоись, и поросенка.

— Нет уж, поросенка лучше не надо.

— Сварганим уху в натуральнейшем виде! Это заявляю тебе я, гвардии сержант. Только прикажите, к какому часу.

Браташ поднес к глазам часы.

— Приказывать не смею, а просить буду. На всякий случай припаси рыбки так часам к восьми вечера.

— Будеть исполнено! — Увидев, что к стогу от озера идет Соколов, Авдонин вытянулся, прищелкнул сбитыми каблуками. — Здравия желаю, товарищ первый секретарь обкома!

— И я тебе желаю здоровья. Ты что это храповицкого задаешь при таком высоком солнце? Или трудился в ночную смену?

— Никак нет! Ни на лугах, ни, тоись, в стогу потрудиться прошлой ночкой, как говорит мерихлюндя Почушкин, не сподобилось, — ответил Авдонин, подрагивая рыжим усом в бесовской усмешке. И вдруг схватился за голову. — Мать честная. Надюха-то меня на вилы поднимить, потому как сено приказано мне стоговать.

— Строга Надежда Ивановна? — спросил Соколов.

— Ух и донимаить меня Надюха!

Из-за стога вышел Кондрашов, спросил раздраженно:

— Какая она тебе Надюха?

— Ну, тоись, Надежда Ивановна. Со свету меня сживаить. Вчера при всем честном народе объявила, что лучше меня никто стога вершить не умеить.

— Семен Титыч, дорогой, так где же логика? — весело спросил Браташ.

— Так ить я ее, Надюху-то, наскрозь вижу, бабской хитростью покорить меня хочить. А сама Марию от меня так и отдираить, так и отдираить.

— Добра она твоей Марии желает, — сказал Браташ.

— Добра?! — взвился Авдонин. — Добра?! Вчера пришел к ней в дом, под мухой правда, умолял: не дури голову Марии, не восстанавливай агрессивным манером против законного мужа. Верите, слезами перед Надюхой... — глянул опасливо на Кондрашова, поправился прокашлявшись: — тоись в смысле перед Надеждой Ивановной, обливался. А она в ответ то брови супить, то хохочить, — приложил сладострастно растопыренные пятерни к груди, — аж вот за энти умопомрачительные места хватаить себя от хохоту.

— А не помрачается ли ум у тебя, Семен Титыч, когда грешно на председателя своего поглядываешь? — спросил Браташ.

— Я?! Грешно на нее поглядываю?! — изумился Авдонин и зачастил в одно дыхание: — Тень бы на яе плятень, град на крышу, деготь на ворота, козла в полюбовники, дым не через трубу, а совсем в обратном направлении, и вместа памады — мазь калесную!

— Сбавь обороты! — приказал Кондрашов. — Меры в шутках не знаешь.

— Есть сбавить обороты! — Авдонин вскинул ладонь ребром к виску. Вспомнив, что он без фуражки, спрятал руку за спину. — И в смысле меры критика, тоись, вполне справедливая. Не рассчитали мои дорогие родители, чертолом родился, чертоломом помру.

Анатолий Петрович улыбнулся, пощупал бицепсы Авдонина:

— Могуч. А от дела, судя по всему, отлыниваешь.

— Тоись я?!

— Да, да, ты! — подтвердил Кондрашов с прежней суровостью.

Авдонин задержал на нем вдруг посерьезневший взгляд, пожал плечами:

— Что ж, я пойду, я свое исполню. — Подошел к стогу, взял вилы, вскинул их на плечо и пошагал вдоль озера в ту сторону, где поднимало миражем стога сена, вокруг которых двигались разнаряженные бабы.

Браташ долго наблюдал за этими блуждающими красками. Знойное марево размывало, дробило разноцветные пятна, то вширь растягивало их, то ввысь. Перегретый воздух, наполненный запахами привядшей травы и уже высушенного, раскаленного сена, казалось, был осязаем на ощупь, вот еще сильнее обольет землю июльское солнце и все живое поплывет над лугами, как по воде. Да и не только живое, вон стога сена уже оторвались от стоговищ и повисли над землею, и казалось, что призрачные их силуэты размывает струящимся маревом. Порой в это почти звенящее мерцание врывались стремительные всплески синевато-мглистого света, и тогда то один, то другой стог рассекался на части. И думалось Браташу: какая во всем этом необузданность фантазии, какая страсть, словно одержимый художник ищет все новую и новую композицию, яростно смывает одно за другим свои создания, неистово пробиваясь к какой-то великой истине, чтоб через постижение сиюминутного, быстротечного все-таки заглянуть в вечность.

Авдонин размеренным шагом бывалого пешехода, знающего, что такое дальние дороги, входил в этот фантастический, еще до конца не устоявшийся мир, словно собирался навести там должный порядок, все привести к равновесию и устойчивости.

И хотелось Браташу забыть о прегрешениях этого человека, бывшего солдата, гвардии сержанта, хотелось увидеть его в недавнем прошлом, когда зависела и от него судьба России, судьба человечества. А ведь был он, судя по многочисленным наградам и рассказам очевидцев, солдатом отваги отменной. Увидеть бы, схватить хоть на один миг лик его, глаза, когда ничего в нем не было, кроме святой ярости. Увидеть бы, каков он был, когда душа его возвышалась до самоотречения — умру, а смерть одолею... Но чтоб увидеть это в нынешнем Авдонине, который уже порой и сам не верит, что душа его способна была на такие взлеты, нужен глаз куда совершеннее, чем линза фотографического устройства.

А Семен Титыч между тем входил в потревоженный мир, постепенно превращаясь в великана. И Браташу представлялось, как этот человек входил не в знойное марево в благословенную сенокосную пору, а в реальный мир, смещенный, искореженный, перевернутый чудовищно злой волей разрушителей. Шел