В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

чтоб и в ту пору он был красавцем. Правда, веселым, озорным был, отчаянным заводилой. Когда появился в колхозе духовой оркестр — обучили Семена дуть в самую огромную трубу, так басил, что коровы по всему селу в ответ ревом исходили и собаки лаем давились.

Эх, веселая была жизнь! Что ни говори, налаживалась житуха в Вознесенском. Свадьбу Семену и Марии всем колхозом справляли. Развеселую свадьбу. И пили, и пели, и цветами все вокруг усыпали.

И вдруг война.

Писал Авдонин жене с фронта часто, при любом подходящем случае. Согревал под сердцем слова нежные, а до языка доходили только самые грубые: не верил, что жена блюдет себя, как солдатка верная.

Когда вернулся Авдонин с войны, то вошел в дом так, будто ворвался с гранатой во вражеский блиндаж. Оглядел сумасшедшими глазами все углы дома, нет ли чужих следов, и только потом сразу обмяк, обнял обмершую жену и заплакал.

Жестоко испытывал Авдонин жену, выведывал, как жила она без него, ничего плохого узнать не мог и все равно не верил. А Мария, счастливая оттого, что муж вернулся целехонький, да еще при стольких орденах и медалях, сносила все его пытки, ждала с терпением подвижницы, когда же он уверится в ее преданности и наконец остепенится. Чтобы погасить недобрый огонь в его распаленной душе, уступала то в одном, то в другом, не замечая, как постепенно блекнет; когда убедилась, что муж по вдовам пошел, совсем почернела от горя и невыносимой обиды.

Потом подкрался к ней Почушкин...

* * *

При одной мысли об этом человеке Авдонин так рассвирепел, что саданул ведро оземь, показалось мало, пнул еще ногой. Покатилось ведерко, жалобно звякая, под гору.

У шалаша на озере никого не оказалось. Это окончательно испортило настроение Авдонину. «Ишь, какие, подождать не могли, да еще трепачом, поди, обозвали. Сказал Сержант, что явится с рыбой, — значит, точка, такую уху сейчас закатил бы».

Семен Титыч попробовал взобраться на стог, чтобы полежать на сене, поглядеть на звезды, успокоиться, и все, как назло, соскальзывал; рассвирепев, отошел от стога, разбежался и вмиг оказался на верхушке, сам удивляясь своей прыти: выкинуть на такую высоту около ста килограммов живого веса — это вам не шуточки. Приложил руку к сердцу, проследил, как постепенно утихали гулкие удары, и что-то такое важное выверял в своем настроении по этим ударам, что даже дыхание затаил, томясь в догадке: какой его бес так сильно донимает?

Сердце стало биться ровно, а все равно есть в нем какая-то ненормальность, ноет, тоскою заходится; наконец догадался: это все еще молодость вспоминается.

Вот подсолнух встал перед глазами, что рос в палисаднике Марии. А на подсолнухе том — шмель. Семен терпеливо ждет Марию в воскресный день, а она не торопится, характер жениха испытывает. Ну, ну, пусть испытывает, ему и ждать преудивительно сладко. Вот уткнулся бы прямо носом в желтую пыльцу развеселого подсолнуха, только не хочется прогонять этого полосатого черта, пусть себе копошится трудяга шмель, ему пыльца, а Семену по осени достанутся семечки.

Не дождался Авдонин от того подсолнуха семечек, ушел на войну. Так и не знает, кто же открутил подсолнуху голову.

Да, странно былое на память приходит. Какими-то отдельными вспышками. Вот к чему бы вдруг припомнился запах деготка на сапогах? Ну просто смех и грех. Да так явственно припомнился, что Сержант с превеликим удовольствием сапанул носом, даже кулаком до слез потер его. Эх, какие он справил себе перед войной сапоги из юфти, навытяжку. Голенища длиннющие. Подошве — износу нет. Танцуй сколько хочешь, за девками гоняйся. Правда, тяжеловаты немножко, не то что хромовые. Да разве это тяжесть была для его резвых молодых ног? А главное — запах деготка...

С запахом тем в памяти воскресало что-те до щемящей боли родное, деревенское.

Вон качели в конце четвертого порядка[2]. Семен Авдонин считался в деревне самым отчаянным человеком на этих качелях. Столбы высокие. На железную круглую перекладину втулками вдеты две хлесткие жердины. Внизу концы их закреплены на деревянной подножке.

Семен поплевывал на руки, бесстрашно ступал на подножку и начинал раскачиваться со своими знаменитыми присказками.

— Еще чуток, чтоб захолодил пупок. Еще качну, а то усну. Еще выше — сорву конька с крыши!

Скрипят железные втулки. Хлесткие жердины напрягаются, как струны. Взмах! Еще один взмах! Их, как душа холодком заходится. Интересно отсюда, сверху, когда вдруг оказываешься лицом к далекой земле, разглядывать народ внизу. Все, все задрали головы, рты от изумления пораскрывали.

Подзадоривают на разные голоса:

— А ну еще поддай, Семка!

— Всклень, всклень, Семка!

— Вздрочь, Сема-а-а!

И всклень и вздрочь — это значит поднять себя в воздух так, чтоб жердины встали под прямым углом к столбам качелей. Это и в самом деле чем-то похоже на холодную родниковую воду, налитую в ведро до самого края — всклень. Потому похоже, что душа до краев наполняется той удивительной беспокойной прохладой, от которой заходится сердце.

На какое-то время Семен как бы повисает в воздухе, обращенный чуть побледневшим лицом к земле. Чернеют на задранных лицах раскрытые рты, горят у кого испуганные, у кого завистливые, а у кого и восторженные глаза. Вон Мария стоит чуть в стороне. Приложила козырьком ладонь ко лбу, а в глазах испуг и восторг. Какая же ты красивая, Мария! Вот поднимусь еще выше, чтобы из самого поднебесья разглядеть тебя! А парни ревут в сто глоток:

— Всклень, Семе-о-о-он!

— Вздрочь, Семка-а-а!

Короток миг, когда повисает Семен в самой высокой точке. За ним приходит ощущение прыжка в пропасть. Летит Семен к земле. Ух, так и до смерти расшибиться можно! Но нет, не расшибется, потому что летит он прямо к Марии. Моментами кажется, что это Мария летит к нему навстречу. Правда, на какое-то время она теряется из виду. И тогда сильные руки Семена делают рывок, ноги со страшной силой толкают подножку, чтобы опять взлететь вверх, даже выше железной перекладины, и оттуда снова разглядеть Марию. Вон, вон она, приложила руку ко рту, чтоб не вскрикнуть от страха. Сейчас ты вскрикнешь, голубушка. Пусть все увидят, услышат, как боязно тебе за Семена.

И тут Авдонин решается на свой знаменитый трюк, который поражал все Вознесенское. Сейчас, сейчас ты вскрикнешь, Мария. Только надо не прозевать тот момент, когда залетит он самому