В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

господу богу за пазуху. Вот как раз в это время и надо на мгновение оторвать руки от жердин. Сколько раз делал такое, и всегда казалось, что вырывается сердце из груди, улетает невидимой птицей навсегда. Жуткая эта минута — вроде бы одним глазком на тот свет заглядываешь. Но когда все-таки возвращалось на прежнее место сердце, тут и наступала ни с чем не сравнимая радость, потому что жизнь казалась еще полнее, еще дороже. Закричать хотелось на всю грудь от восторга.

Но сейчас он все-таки не подаст голоса, пусть все слышат только Марию, и соперники прежде всего. А ну, молодцы, попробуйте сделать то же самое, на что способен отчаянная головушка Семен Авдонин!

— Ух ты ж! — вслух воскликнул Авдонин, глядя на звезды, будто сумел пережить наяву тот удивительный полет на качелях в пору его такой уже далекой юности.

Раскаленное за день сено все еще дышит дурманящим зноем, шуршит и шуршит, будто кто-то скрытый в стоге рассказывает шепотом о бедовых молодых годах Авдонина.

Вот уже и Мария становится против него на подножку качелей. Никто из девушек не решался на головокружительный полет с ним. Только чуть поднимешь над землей иную — визжит, кричит смертным криком, того и гляди полетит вниз — лови ее тогда за юбку.

А Мария все выдерживала. Бывало, лишь побелеет лицом, а глаза расширятся. И глядит в них Семен, будто перед прыжком в бездонный омут. Наверное, вот в такие минуты отчаянной удали и полюбила его Мария...

Чудно получается, будто это была совсем другая женщина. Пела-то как! На районном смотре самодеятельности прицепились к ней из комиссии какие-то люди и чуть не увезли в город на певицу учиться. Не поехала Мария. Из-за него, Семы Авдонина, не поехала. Как знать, может, стала бы Мария знаменитой певицей и глядел бы он теперь на нее по телевизору; выходила бы такой павой распрекрасной в длиннючем платье, бриллиантах: певицы да артистки, они умеют долго красоту свою сохранять...

От мысли этой Авдонину становится на душе и смешно и грустно. А перед глазами стоит та прежняя, совсем еще молодая Мария и задирает его шуточной песней. Ох и умела петь она эту песню, ну что тебе настоящая артистка! На всех вечерах самодеятельности заставляли ее по нескольку раз повторять эту песню, ладоши себе люди расшибали.

А она выходила на сцену, прикладывала на мгновение палец ко рту, будто собиралась сказать что-то очень секретное, и вдруг запевала:

На семнадцатом году

Отдавали молоду.

Ох, калина, ох, малина, отдавали молоду.

Отдавали молоду

За седую бороду.

Ох, калина, ох, малина, за седую бороду.

А седая борода

Не пускала никуда.

Ох, калина, ох, малина, не пускала никуда.

Авдонин, бывало, унимал в себе смех, мысленно хватался за голову: знал, что ждет разнесчастную седую бороду.

Пойду в прорубь за водой,

Возьму старого с собой.

Ох, калина, ох, малина, возьму старого с собой.

Возьму старого с собой,

Суну в прорубь головой —

Ох, калина, ох, малина, суну в прорубь головой.

Суну в прорубь головой —

Утопай же, шут с тобой.

Ох, калина, ох, малина, утопай же, шут с тобой.

Хохочут люди, аплодируют, а Семен Авдонин гордится своей невестой и в то же время поглядывает неприязненно по сторонам, выискивает возможного соперника. Донимает его какое-то смутное тяжелое чувство: не угадывают ли в этой разнесчастной седой бороде лично его, Семена Авдонина? Что ж с того, что он молодой, все равно какой-то намек нехороший получается. И чего далась Марии эта дурацкая песня? Надо бы упросить не петь больше. Да разве ее упросишь, жуть какая своенравная — хлебнешь с ней горя, до срока поседеешь и сам в прорубь полезешь.

* * *

Но не только песнями славилась Мария. Была она превеликой спорщицей на всех собраниях, с яростью честь свою комсомольскую защищала, «прин-ци-пы» отстаивала. Сейчас спроси у нее про это словечко — поди, уставится, как на француза какого: не пойму, на каком языке.

А тогда умела Мария какие-то особенные слова находить, даже забивала в спорах Кирилла Почушкина. Странным был парнем этот Почушкин. Никто не знал, кто его отец. Считался приемным сыном сельского попа Ксенофонта. Принял поп к себе в прислуги молодую женщину Авдотью с трехлетним болезненным мальчиком. Поговаривали, что Ксенофонт знал эту женщину раньше, нажил с ней сына, вот этого Кирюху, потому и приютил в своем доме. Была Авдотья необыкновенной красоты, но с душевной болезнью. Нашли ее однажды в петле на одной из яблонь поповского сада. Ксенофонта долго допрашивали следственные органы, выясняли причину самоубийства Авдотьи. Убедились, что он сам обезумел от горя, потому что любил Авдотью, и когда его оставили в покое, ушел он в расстриги, покинул попадью, долго странствовал где-то с Кириллом. Вернулся в Вознесенское больным, разбитым пропойцей. Подросший Кирилл не бросил Ксенофонта, как мог кормил, ухаживал за ним.

Квелый, не от мира сего, Кирилл порой доходил до истерик от издевательств деревенских мальчишек, кому мог изобретательно мстил исподтишка. Особенно ненавидел Сему Авдонина, который не давал ему прохода.

Одно порой примиряло вознесенских мальчишек с Кириллом. Пристрастился он к чтению. Умел очень занятно пересказывать прочитанное.

Полыхает в густой темноте костер на берегу Оки, освещает худенькое лицо Кирилла с огромными, расширенными от вдохновения глазами. Голос его то поднимается, то замирает до шепота. Захваченные страшной, запутанной историей, мальчишки наклоняются к рассказчику, боясь пропустить хоть слово.

Постепенно Кирилл начал понимать свою силу рассказчика, упивался духовной властью над сверстниками, находил утешение в мысли, что имеет над ними совершенно очевидное превосходство. Учился он хорошо. И если Семен Авдонин с трудом окончил семь классов, то Кирилл в восемнадцать лет уже стал студентом Азанского пединститута.

Когда приезжал в Вознесенское, любил ходить на собрания — и колхозные, и комсомольские. Сядет где-нибудь в уголке, внимательно слушает, порой иронично покачивает головой. Волосы у него были длинные, засаленные, то и дело падали на глаза. Кирилл нервно вскидывал руки, поправлял волосы, болезненно морщился, желчно чему-то усмехался и вдруг вскакивал и ошеломлял собрание каким-нибудь сногсшибательным вопросом. Неопытный докладчик или оратор настолько