В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Что ж, это уже хорошо, это не вынуждает ее, старую, идти наперекор, тут следует понять, послушать. Пусть, пусть войдет в ее дом.

— Просим, Анатолий Петрович, отобедать с нами, — вдруг пригласила она.

Приостановился Соколов и сказал своим бессловесным языком: боюсь подвоха.

— Просим, — повторила старая уже с некоторым смущением: дескать, что поделаешь, не очень-то приветливо поначалу я повстречала вас, как тут вам не испугаться подвоха.

И когда Соколов оказался рядом, глянула Дарья Николаевна в сторону калитки, поманила рукой:

— И ты, Александр Степанович, тоже иди. Добрым людям всегда рады.

А про Лосева и Браташа словно и забыла, нет их перед ее глазами, нет, и все тут.

* * *

— Вот так, Евгений Николаевич, вход неграм и собакам в сию обитель народной подвижницы строго воспрещается, — сказал Лосев.

— А может, подлецам и болванам?

— Не думал, что ты такого нелестного мнения о себе, — съязвил Алексей Тимофеевич.

— Да нет, Лосев, дело в том, что мне за других отдуваться приходится.

— Понимаю, Завягина имеешь в виду...

— Ну, ну, гадайте, — сказал Браташ и медленно пошел по улице, глядя себе под ноги. Услышав позади быстрые шаги Лосева, приостановился.

— А мне что делать? — спросил Алексей Тимофеевич, ткнув пальцем себя в грудь.

Браташ какое-то время разглядывал Лосева с недоброй блуждающей усмешкой, наконец сказал:

— Мемуары писать. Мемуары пострадавшего от культа личности Дарьи Николаевны Комарковой.

Оглядевшись по сторонам и заметив кое-где у плетней народ, Лосев ответил негромко, но с бешенством:

— Пойдите все вы к чертовой матери! Докатились. Приехали целой делегацией на поклон к сумасшедшей старухе.

— А ведь минуту назад вы так искренне собирались стать перед ней на колени...

— От такой жизни до всего дойдешь. И сковородку раскаленную лизать станешь, если эта колдунья подсунет. — Лосев вдруг схватил Браташа за плечи, потряс. — Ну что, что мне делать, Евгений? Меня же в шута превратили, в козла отпущения грехов.

Выждав, когда Лосев уберет руки, Браташ сказал:

— Ничего вы не поняли. Видно, не дано. И боюсь, что я тут ничем не смогу вам помочь.

— Ну что ж, и на том спасибо. — Лосев глянул в накаленное небо, засунул руку под сорочку, к сердцу, добавил тоскливо: — Уехать мне надо отсюда за тридевять земель. Уехать туда, где меня никто не узнает.

— Не скроетесь, Лосев, узнают и там.

— Ах, как все это надоело, — почти простонал Лосев и пошагал прочь, угнув голову, вытирая платком мокрую багровую шею.

«Вот он, герой Игоря Завягина, — размышлял Браташ, глядя на Лосева. — И надо же было ему по иронии судьбы выбрать именно этого человека...»

* * *

Приметив у плетня одного из дворов скамейку под густой тенью вяза, Браташ присел.

Так, значит, не поверила тебе Комаркова, в дом не пустила. Видно, для нее что Завягин, что Браташ теперь одно и то же. Прискорбно, конечно.

Да, если бы сейчас очутился перед глазами Игорь Завягин — было бы что ему сказать.

Браташ отчетливо представил себе холеное лицо Завягина, его тоненькую ухмылочку, высокомерное сочувствие в темно-серых чуть навыкате глазах, мол, понимаю; обидно тебе, да что я сделаю, если эта старуха по недомыслию своему поставила между нами знак равенства.

«Обидно — это не то слово», — начинает Браташ воображаемый спор со своим давнишним оппонентом.

«Не переживай, Браташ, подумаешь, не пустила в дом отжившая свой век старуха. Всему, что по велению времени отмерло, беспощадный приговор! Вот в чем моя концепция. Дарья Комаркова, со всем ее общественно-нравственным обликом, — порождение буяновщины, во многом миф, химера».

«Слушал я не однажды, Завягин, с какой ты гражданской страстью выступал против предвзятых обвинений, адресованных кому бы то ни было. А сам, сам ты чудовищно оклеветал Комаркову в угоду своей концепции».

«Чистейшей воды демагогия, уважаемый Евгений Николаевич. Я художник, я должен в обобщениях подняться до истины объективной и осудить то, чему выносит приговор само время. А субъективно мне старушку жаль еще больше, чем тебе. У меня сердце кровью обливалось, когда разговаривал с ней. Такая рабская преданность Буянову, этому обомшелому обломку. Я напишу Буянова и Комаркову напишу. Вот увидишь, как я решу эту тему».

«Что ж, решай, только сначала крепко подумай, иначе можно опошлить тончайшие вещи с их диалектикой противоречий, высокой драмой...»

«Конечно, совет преотличный, я серьезно, старик, без всякой насмешки. Но вот беда, ты ратуешь за диалектику, а сам метафизик до мозга костей, и я докажу тебе это на примере с Лосевым. Ты засек его еще в пору Буянова и не смог заметить, как далеко он ушел с тех пор. Да, конечно, и Лосев подлаживался под Буянова, потому что жизнь, порядки ее толкали его на этот путь. Не исключено, что внутренне он сопротивлялся, ломал себя — вот она драма, которая ускользнула от твоего взгляда, вернее, первый ее акт. А теперь вдумайся во второй акт этой драмы. Подул ветер долгожданных перемен! Лосев не отворачивается, он хочет глубоко вздохнуть, а вы в самую дорогую для него минуту избавления, исцеления вдруг ударили ему прямо в грудь: из председателей райисполкома — долой! А может, сейчас-то он и стал бы хорошим председателем. Я видел этого человека, почувствовал, чем он дышит, уж я-то заметил, как все пересохло у него внутри от жажды обновления. А вы... разве дали вы ему напиться, позволили ему проявить себя во всю силу, когда это стало для него в чем-то возможным? Вот что я увидел, Браташ, и напишу повесть, будь уверен, это будет бомба!»

«Стоп! — останавливает себя Браташ в воображаемом споре. — Не оглупляю ли я своего оппонента? Да нет же, скорее ищу наиболее сложные причины, по которым мог Завягин почувствовать симпатию к Лосеву. А ведь Лосева мало назвать догматиком. Я хочу понять природу заблуждений Завягина, в конце концов уберечь его от них. Окутал Завягин Лосева туманом своей выдумки? Наверное, так. Да, конечно, он придумал, и довольно талантливо, своего героя, ювелирно подогнал его под свою концепцию. А ведь в том и несчастье, что домысел шел не от жизни, был в самом начале ложным, а потому «бомба» его...»