В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Я и сама себя напугала...

Отвез Кондрашов старую домой. В садике молока попили, о житье-бытье потолковали. И Агафон тут как тут махорку крошит, нет-нет да и вставит словцо, к месту поддакнет. А вечер тихий такой, умиротворяющий. И чувствовала Дарья Николаевна, как ей все покойнее на душе становится, мягче.

Когда Кондрашов прощался, сказала ему:

— Спасибо, что зашел. Всего часик какой-то, а полегчало. Кто знает, может, не на день, не на два полегчало. Надо-о-о-олго.

* * *

С год жила Комаркова успокоенная, все выше поднималась над обидами с мудростью человека, пожившего на своем веку. Кондрашов больше не попадался ей на глаза. И это прощала: до того ли ему? Правда, как-то сказала ей Надежда Ивановна: «Совсем почернел наш Александр Степанович. Надорвался человек. Нелюдимым стал...»

Надежда Ивановна часто бывала у Комарковой, про новости рассказывала. Случалось, про Буянова вспоминала, говорила о нем скупо, но только хорошее.

А ведь знала старая, что всякое бывало между Буяновым и Калинкиной, до того доходило, что чуть врагами не стали.

Дал Илларион Степанович Калинкиной обещание: возглавишь колхоз — ни зернинки не позволю взять сверх плана. Держал слово года два, а на третий беда заставила обет нарушить.

Трудный был год, засушливый, область из последних сил выполняла хлебопоставки. Черный от горячих ветров и горя, ездил Буянов по колхозам, заклинал колхозников еще раз поглядеть в амбары, чтоб не оставить страну без хлеба. Было это за несколько лет до тех знаменитых трех планов. Приехал и в колхоз «Россия», всех на собрание покликал, даже из самых дальних бригад.

Догадались колхозники, про что речь пойдет, на председателя своего поглядывают: а ну, ну, что скажешь в ответ, коль заставят, как прежде, за другие колхозы по хлебозаготовкам отдуваться?

Сидит Калинкина в президиуме меж Буяновым и Комарковой, тяжело голову свою руками подпирает. До собрания отвела Дарью Николаевну в сторону и сказала непреклонно:

— Если нарушит Илларион Степанович слово, то я сдержу свое — откажусь от председательства. И все, никакие силы меня не остановят. Только-только на ноги начали подниматься, люди поверили...

Долго молчала Дарья Николаевна, хотя чувствовала, что Калинкина совета ждет.

— Буду и я заодно с тобой. Поглядим, по вкусу ли ему наш норов придется.

Говорит старая такие слова, а самой до боли сердечной Буянова жалко. И чтоб вконец себя не разжалобить, добавила еще строже:

— Пусть покажет всем людям — не потому с нами дружбу водит, что глядим ему в рот, а что и наши слова ему не стрекот кузнечика в поле. Правда, приехал-то он хмурый, злой, а пусть и не вздумает, как на малых детей, цыкать на нас.

С этим чувством и села в президиум, удивив секретаря обкома непроницаемым видом — знал бы он, сколько сил ей это стоило. И все-таки она ни в чем не поступится, и не потому, что своя рубаха ближе к телу: пусть в конце концов растолкует, где надо, что из тяжкого положения только и можно выйти вот так — дать колхозам окрепнуть. Пусть затянем пояс с хлебушком в этом году, зато на другой все окупится, иначе каждый год придется из сусеков выметать все до зернышка — ни колхозу достаток, ни городу хлеба вдоволь. На любой его резон вот эти слова на людях и скажет. А будет сердиться, на горло брать — сама не стерпит.

Ох и на многое в тот раз настраивала свою душу Дарья Николаевна!

А Буянов-то, Буянов каков: вовсе на горло брать и не собирался. И речь его оказалась всего-навсего из нескольких слов — ни призывов тебе, ни громов, ни заклинаний. Встал за столом, да устало так. Щетину на подбородке кулаком потер, виновато улыбнулся запекшимися губами, руками слабо развел.

— Вот собрал вас, речь готовил, а все мысли пропали. — Прокашлялся, глоток воды отхлебнул. — Вам, конечно, известно, какое слово я председателю вашему дал. А дела сложились до того невыносимо, что надо нарушить слово, и вот не могу, язык не поворачивается... Посидим минуту, друг на друга поглядим да и разойдемся.

Сел, обхватил голову руками, на людей смотрит с тоской. Кой-кого, наверное, догадка нехорошая начала донимать: притворяется Буянов, хитрость какую-то в ход пустил, все равно сейчас крутой разговор начнет, уломает и Калинкину и собрание поскрести еще раз колхозные сусеки.

Буянов по часам отмерил ровно минуту и тихо сказал:

— Что ж, председатель, наверное, надо закрывать собрание, если нет у вас других каких вопросов. А я пойду. И прошу у всех прощения, что созвал. До свидания.

Встал и сошел со сцены. Секретарь обкома уходит, а люди сидят: не привыкли к такому, никак сообразить не могут, что случилось. И когда Буянов уже переступал порог, Надежда Ивановна подала голос:

— Считайте, Илларион Степанович, что слово вы сдержали. Ну а мы... мы что ж, мы все понимаем. Сейчас поприкинем, подсчитаем...

Буянов приостановился, подумал да и ответил:

— Ты вот что, Надежда Ивановна, сначала у народа спроси, а я, извини, пойду. До свидания.

Зашумело собрание, и уловила Дарья Николаевна, что с Калинкиной почти все согласны.

Потом все гадала Комаркова: «Так что же, хитрил Илларион Степанович? Или и вправду ничего не сказал бы, если б даже собрание решило не отдавать больше из колхоза ни зернинки? Нет, ничего не сказал бы. А что в совесть людскую поверил, от нажима наотрез отказался — это и окупилось ему». И еще о другом подумала: «Как мало, оказывается, надо, чтоб люди оттаяли, засовестились, пойди к ним шаг навстречу — они два в ответ сделают».

Еще крепче с тех пор стали уважать друг друга Буянов и Калинкина.

Но так было до тех пор, пока не обратился Буянов в том нелегком пятьдесят девятом году к самым крепким хозяйствам с просьбой выполнить не по три, а по четыре плана.

Тут и заупрямились Ганин и Калинкина, в такой союз между собой вступили — водой не разольешь.

У Дениса Денисовича сила была, на всю область, можно сказать, знаменитый, с ним разговор было не просто вести. А Надежда-то, Надежда, только-только оперилась и, поди же ты, ничуть не мягче характером Дениса Денисовича оказалась.

Вот и металась Дарья Николаевна между огнем да