В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

великаном по планете Авдонин, и оставались за его спиной государства и народы. Да, он и умирал, Авдонин, и принимала его чужая земля. И теперь там тоже цветут луга и выходят в благословенную сенокосную пору косари, и многие из них еще помнят, как прогонял Авдонин, русский советский солдат, смерть с ее неумолимой косою. И тот, кого спас Авдонин, теперь смотрит на своих лугах на призрачные видения миража, все больше уверяясь в реальности прочного своего бытия, потому что перед ним солнце и воздух, луга и чистое небо, а не зарево пожарищ, не вздыбленная от взрывов земля.

Браташ очнулся от голоса Соколова:

— Ну что ж, по коням.

* * *

Встретила Комаркова нежданных гостей у калитки своего двора. Пронаблюдала безучастно, как вышел из автомобиля Соколов, поклонился ей. На Кондрашове взгляд ее чуть-чуть потеплел. А на Лосева глянула мельком, брезгливо поморщившись, и больше на него не смотрела. Не обращала ни малейшего внимания и на Браташа.

Гости стояли по одну сторону калитки, а Комаркова по другую, и не было похоже, что она собирается пригласить хоть кого-нибудь в дом.

— Ну что, памятник пришли сковыривать? — вроде бы даже деловито, как о чем-то само собой разумеющемся, спросила она, не отвечая на приветствия. — Коли так, то с богом. Я вам мешать не буду.

Соколов молчал. Был он настолько подавлен, что Дарья Николаевна невольно остановила на нем раздумчивый взгляд, как бы в чем-то колеблясь.

— Ну зачем же так, Дарья Николаевна? — несмело спросил Кондрашов, вытирая платком вспотевший лоб. — Ты бы хоть во двор пустила...

— Так чего ж людей от дела отрывать. Агафон! — властно покликала Комаркова. — Дай лом или чего там, лопату, что ли...

Уплыла туча, какое-то время заслонявшая солнце, и сразу обдало обморным зноем, от чего стало всем еще тягостнее. Из глубины сада выглядывал весь в белом Агафон. Взгляд его был смутен от жары, злости и обиды. Вдруг старик нагнулся, схватил ком земли и понужнул купавшуюся в пыли курицу. Закудахтала перепуганная курица. И было что-то древнее в этом кудахтанье, пугающее, помимо воли зарождалась в потемках сознания суеверная мысль: «Не накликала бы хохлатка беды».

— Чтоб тебя разорвало! — не выдержал Агафон и снова запустил в курицу ком земли.

А Дарья Николаевна смотрела чуть повыше голов гостей, словно ее занимало что-то в знойной дали, подернутой мглистой дымкой. Тягость молчания была такой же немилосердной, как и палящее солнце. Надо было о чем-то говорить, хоть кому-нибудь прокашляться.

И тут шагнул к калитке Лосев, широко развел руками: вот он я, открытый и беззащитный, бейте, если у вас не дрогнет рука. Низко поклонился и сказал с круто закипевшей слезой, пробившейся в голосе:

— Прости меня, Дарья Николаевна. Ну, хочешь, на колени встану.

Комаркова вскинула голову, словно бы наставляя чуткое ухо на недоступную для всех остальных волну, дабы удостовериться: точно ли и на сей раз ее так бессовестно обманывают? А когда удостоверилась в самом худшем, закрыла на мгновение глаза, переждала, когда вернется отхлынувшая кровь, и сказала, будто отвешивая пощечину:

— Ты все можешь. И на колени встать и плюнуть мне в глаза.

— Да гони ты его, Дарья! — вдруг закричал Агафон и пошел напролом через сад, царапаясь о ветви яблонь. Почти оттолкнул жену, рванул калитку, подскочил к Лосеву, не столько страшный, сколько трогательный в своей ярости: такой, если не уйми его чем-нибудь, схватится за сердце и упадет замертво.

— Ты что?! Ты зачем сюда заявился?! — вопрошал Агафон.

— Прости, отец! — выдохнул Алексей Тимофеевич, и был он, казалось, беспредельно искренним в своем раскаянии.

— Сатана тебе отец, а не я! — закричал Агафон, приплясывая перед самозваным сыном. В сравнении с Лосевым, с его завидной статью, старичок выглядел особенно щуплым и ветхим. И оттого ярость Агафона казалась жуткой, против нее не было никакой защиты, — принимай ее как само возмездие, коль есть в тебе хоть капля совести.

— Да ты что, Агафон? — наконец не выдержала Дарья Николаевна. Распахнула калитку, подошла к мужу. — Пойдем, родимый. Пойдем...

Агафон сразу присмирел, пошел неверными шагами, придерживаясь за плечо супруги. А она все приговаривала:

— Пойдем, родимый, я тебе капли, полежи в холодочке...

Комарковы скрылись в доме. Над плетнями своих дворов неподвижно нависали соседи — больше старики, старухи. Соколову было не по себе от их бесстрастности. Дверь за Комарковой закрылась. Не исключено, что она не выйдет из дома и час и два. И уже не над плетнями, а над душой висят бесстрастные старики и старухи. Немедленно убраться отсюда? Нет, это немыслимо.

Анатолий Петрович распахнул калитку. Вышла из дома и Комаркова. Стариков и старух, нависших над плетнями, словно ветерком качнуло.

Соколов медленно закрыл за собой калитку. Не велик двор, не так и много шагов к порогу дома Комарковой, да вот не всегда измеряется дорога шагами. Не мало существует слов, которые говорит человек, идущий в гости к другому, есть даже такие, лучше которых и не придумаешь для подобного случая: незваный гость... Э, лучше и не досказывать. А почему? Произнеси их с извинительной шуткой — глядишь, и выстроится незримый мосток. Но если бы не казались Соколову эти слова такими расхожими...

Спрятав руки под фартук, Комаркова непроницаемо наблюдала за Соколовым. Она и сама не могла понять, чего больше в ее душе — прежнего уважения, доброжелательства к этому человеку, с которым как-никак считался сам Буянов, или недоверия и даже враждебности к нему. Вроде бы она уже все сказала в первую минуту встречи с незваными гостями, определила к ним свое отношение, а вот теперь донимают сомнения: не слишком ли круто себя повела?

Когда между двумя людьми очень трудный разговор назревает, то, бывает, самое главное выявляется совсем без слов. Только тут уж надо глаза в глаза. Уж кто-кто, а Дарья Николаевна знает, в чем таится сила того бессловесного языка. На долгом своем веку не один раз убеждалась: не всем бог дал тот язык, иные — немее немого.

А этого, который не просто идет, а упрямо надвигается со всем своим тяжким, — этого немым не назовешь, и взглядом он не виляет. В чем же он так чистосердечно сознается? Не в том ли, что понимает, насколько не всесильный он, такой же, как все, смертный и грешный, и