В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

полымем. Буянов однажды в сердцах кулаками об стол как грохнет: «Скажи, Дарья Николаевна, этой одуревшей бабе, что я в порошок ее сотру!» Сказал да и осекся сразу, сам своих страшных слов испугался, переждал, когда кровь от головы отхлынет, и уже совсем другим тоном заговорил: «Надо судьбу благодарить, что есть у нас такие люди, как Надежда Калинкина. Передай ей поклон от меня и просьбу вникнуть в суть положения. Пусть поступает, как подсказывает совесть, уж и не знаю, кто прав, я или она...»

Долго звучали в памяти Комарковой эти слова, попробовала к Надежде Ивановне с ними подступиться. Помолчала Калинкина, глядя неподвижными глазами в одну точку, наконец сказала:

— Не надо было область до такой беды доводить...

— Не больно ли ты сурова?

— Ровно настолько, насколько жизнь заставляет. Не позволю хозяйство разорять! Тут для меня Денис Денисович Ганин самый главный советчик.

— Значит, поглавнее самого Буянова?

— Поглавнее, Дарья Николаевна, уже не говоря, насколько поглавнее Денис Денисович сыночка своего.

Странное чувство пережила тогда Комаркова: кажется, чем-то и уязвленной себя почувствовала, видно, на Калинкину за Буянова сильно обиделась. А с другой стороны, Надежда Ивановна как-то сразу на целую голову в глазах ее выросла. Вгляделась в ее четкий пробор на голове и сказала как можно более уважительно:

— Хорошо, что не тем живешь, чтоб начальству сию минуту всласть угодить. Есть такие. А потом сладость эта горькой редькой для всех оборачивается, и прежде всего неразумному начальству. Одно тебе скажу — Буянов не такой. Не надо ему твоего угождения. Потому и сказал, чтоб поступала, как совесть велит.

— Что ж, поживем — увидим...

Буянов и вправду в новом шестидесятом году готов был Калинкину на руках носить. Она да Денис Денисович Ганин с языка у него на всех совещаниях не сходили, так и называл их честью и совестью всего колхозного крестьянства Азанщины.

Э, бежит, бежит время, когда это было. Одно хорошо, что оказалась за Калинкиной, за Денисом Ганиным правда, а стало быть, и за Буяновым, знал он, что говорил, когда так высоко, в чести председателей этих возвышал.

— Говоришь, почернел Кондрашов, извелся? — спросила Дарья Николаевна вроде бы не совсем в ладу со своими думами. А там кто его знает, может, и в ладу: уж больно Кондрашов ей чем-то Буянова напоминал, не случилось бы и с этим беды...

— Не точит ли его какая болезнь? — ответила вопросом на вопрос Надежда Ивановна и вдруг заторопилась домой. — Ну, я пойду, а вы тут не слишком горюйте. Знаю, донимают вас болтуны, ну да собака лает — ветер отвевает...

— Кажись, поутихли маленько, — сказал Агафон и на калитку опасливо покосился: не стучится ли какой гость из тех, кто всегда с карандашиком да книжечкой записной?

А назавтра и вправду постучались...

* * *

Впустила в свой дом Дарья Николаевна нежданных гостей — Лосева и еще незнакомого ей человека, писателем назвался.

Писатель все улыбается, а зубы-то белые-белые, и обходительный такой, в глаза прямо смотрит, пошучивает осторожненько, ни одного словечка опрометчивого.

И растаяла Дарья Николаевна, даже на Лосева стала дружелюбно посматривать, хотя и не очень любила его. И то правда, что попривыкла к журналистам, уж так, бывало, ей докучали, сердилась, когда без удержу сладкое пели про нее, а все равно добром вспоминает, были среди них и хорошие, вдумчивые люди. Кто знает, может, и этот такой — Игорь Завягин. Что ж, на, гляди, коль этак-то сноровисто подластился, гляди, что там на сердце у нее, надо же в конце концов, как набухшей туче, ливнем пролиться.

Вот и рассловоохотилась старая. А писатель все про Буянова выспрашивает, как да что он ей, чем в душу запал. Блокнотик достал, строчит быстро-быстро с прихмыкиванием: видал, интересно-то как! И Лосев свой блокнотик достал, как-никак тоже газетчиком стал, чудно, право.

Ну да пусть, пусть карандашиком поработает, может, и вправду на новой стезе человеком станет.

Угощала Комаркова гостей так, как давно уже никого не угощала.

А они... господи, как она могла обмануться, не почуять подвоха? Они на второй же день в районном клубе такое про нее устроили нехорошее разговорище! Мифом назвали, химерой. Что за миф да химера такая — бог его знает, непонятные какие-то слова. Но чувствует старая, ой и обидные это слова, очень обидные. Сама Дарья Николаевна не была на том разговорище, но уж нашлись люди, рассказали, как было; может, что и приврали, а может, кое-что до конца не докумекали — все это, поди, еще куда посрамнее.

С тех пор и навязался Дарье Николаевне один и тот же сон: везет она за собой санки по белому-белому снегу, к памятнику своему путь держит. А путь тот почему-то долгий, долгий и ноги как ватные. Она все идет да идет, за сердце хватается. Вот и памятник на спине лежит, глазами неподвижными в небо смотрит. И так и сяк подходит к нему Дарья Николаевна, все на саночки взвалить норовит, а он опять на снег сползает. Вот уже и Агафон откуда-то взялся. Кряхтит Агафон, помочь норовит, а памятник никак на санки не укладывается, малы они, что ли...

А когда сон этот и во второй и в третий раз явился, вдруг Буянов привиделся. Потный весь, конфузливо усмехается, голову на морозе обнажил, все от испарины ее руками вытирает и вытирает. «Помоги, — просит его Дарья Николаевна, — помоги, родимый, идола этого чугунного с глаз людских увезти». А он еще пуще от испарины вытирается, и глаза пот ему заливает. «Сейчас, говорит, помогу, сердце что-то сильно зашлось, дай отдышусь хоть маленечко».

Просыпалась Дарья Николаевна вся в холодном поту, Агафона будила, толковала про сон. А он крестился, с кровати вставал, капли сердечные дрожащими руками в ложечку из пузырька отмеривал.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

На пути в Зародное Соколов попросил остановить автомобиль у озера, километрах в пяти от села Вознесенское. Оглядел стог сена, шалаш косарей и сказал:

— Вот где заночевать бы...

— А за чем дело стало? — спросил Браташ, уже прикидывая, где лучше развести костер.

Анатолий Петрович минуту смотрел на крыши домов Вознесенского, приподнятые миражем: где-то в одном из этих домов Светлана, если не увез ее вчера домой старик Ганин. «Не хватало еще,