В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

порой терялся, что собрание невольно поднимало его на смех. Постепенно за Кириллом закрепилась слава необычайного умницы, человека занозистого, иные не прочь были видеть в нем отчаянного правдолюба.

Вот с ним-то и схватывалась в дискуссиях Мария. Постепенно заметили люди, что Кирилл все больше и больше робел перед Марией, уклонялся от споров с ней, а потом выявилось и такое, от чего Семен Авдонин рот открыл от изумления: Кирилл Почушкин полюбил Марию. И настолько сумасшедшей оказалась любовь его, что он стал посмешищем на все село. Он ходил по пятам за Марией, мучил ее страдальческим взглядом, писал длинные письма, иногда в стихах, грозился, что покончит с собой, если она не ответит на его чувства.

* * *

Ох и странно получается с людскими судьбами: мог ли он, Семен Авдонин, в те далекие годы представить себе, что Мария докатится сегодня до какой-то сектантской жизни, попадет в плен тому самому Почушкину, которого синим огнем ненавидела. Почушкин этот и к нему, сержанту Авдонину, иногда с такой непонятной стороны подступает, что не всегда и гнать его хочется. Особенно умеет унывную минуту выбрать. Не успеешь нос повесить — а он уже тут как тут, тихий такой, сочувственный.

Чудно, конечно, было Авдонину слушать слова о Христе, о богооткровении, он конфузливо крякал, яростно чесал рыжие космы, поглядывал через плечо: не застал бы кто за постыдным занятием — это же надо, с мерихлюндей о боге толкует. Нельзя сказать, чтоб взбрело ему хоть один раз на колени перед богом бухнуться, спорил с Почушкиным, досаждал ему грубыми шутками, а все-таки прочь не гнал его, порой в беседах с ним находил даже удовольствие. Иногда заедало самолюбие, что никак не может уразуметь, в чем суть того или другого баптистского догмата, уж больно все хитроумно запутано. Но Сержант все равно раскумекает, неужели мозга у него пожиже, чем у его Марии. Вот к примеру: ну что он такое — человек, «избранный» богом? И почему только «избранному» уготовано спасение?

«Бог хочет, чтобы все люди спаслись, — терпеливо втолковывал Почушкин, — да вот не все люди-то хотят прийти ко Христу во свое спасение. Но бог предузнал, кто из нас захочет прийти ко Христу, а кто не захочет. В этом и есть предопределение, избрание ко спасению. Но знай, что к погибели нет ни единого предопределенного богом человека и быть не может! Ибо такое претило бы воле бога, он, всеблагой, беспредельный праведный, хочет, чтоб все, все люди спаслись...»

«Так и пусть спасаить всех подряд, дураку ум даеть, бесчестному совесть, трусу храбрость! Жалко, что ли, ему, пусть все по-божески делаить, раз такой всесильный да всеблагий».

«Нет, ты, человек, сам сначала осознай греховность свою, начни вот с этого».

«Ну пусть будет по-твоему, сознаёть Сержант греховность свою, сам видить — пробы на ём ставить негде».

«Э, нет, не по-мирскому, не с шуткой, а с ужасом, всем сердцем, душою греховность свою надо постигнуть. Настанет миг, и я спрошу у тебя: дух божий убедил ли тебя в твоей греховности, в том, что все существо твое, все деяния запятнаны так, что ты сам в себе чувствуешь скверну?»

«Ну есть, есть пятна, скрозь проступають, как постное масло на юбке бабы моей, черт бы ее, неряху, взял. Ужасть за то самое на меня, конечно, еще не находила, а злость вот тут, прямо в груди, смолой закипаить, хоть самого черта туды с головой макай».

«Святой дух да поможет тебе уразуметь, что ты не просто грешник, а погибший грешник...»

«Тоись так уж как есть окончательно погибший? А на кой же дьявол ты наущаешь на меня энтого духа святого? Мне и без него иной раз на пожарную каланчу без лестницы карабкаться хочется».

«А затем к святому духу тебя приобщаю, чтоб ты ужаснулся порокам своим, чтобы понял... никогда, ни за что, сам по себе, без помощи божьей не сможешь покончить с грехом, без него погиб, погиб безвозвратно...»

«Ну что ты талдычишь: погиб да погиб. Ну, лягу, стал быть, на кровать или куды там еще, сложу руки на пузе, закачу глаза и скажу: все, капут, вот он я, готовенький, как есть до конца безвозвратно погибший, а что будить дале?»

«Тут и возникнет проблеск в тебе, — изнемогал Почушкин, даже бородку вперед выставлял, трясется бородка, в глазах огоньки, что две свечки, в полумраке мерцают, — когда истинно ужаснешься, когда страх до каждой кровинки тебя сотрясет, когда мысль о погибели, как молния, пронзит тебя, — тогда и начнется твое возрождение, то и станет началом твоего обращения. Покайся! Ощути страх смертельный, осознай обреченность к вечным мукам, и тогда сердце твое откроется перед Христом. Самовручи себя богу; живи только для господа, во всем отрекись от себя, почитай себя со Христом, умершим, погребенным...»

«Ну зачем я, вполне, стал быть, живой, тоись, мужчина куды как в соку, мертвяком должон прикидываться? Я же кровь в себе будто кипяток чую, я же шкварки свиные в картошке страсть как люблю! А тут ходи как тень с рожей кислой да нюхай — не преть ли еще от тебя мертвяком? К чему, тоись, такое, я спрашиваю?»

«А затем, чтобы смог на все вокруг глядеть уже небесным взором и почитать деяния свои во спасение свое превыше всего».

«Небесным взором, — передразнил Авдонин. — Этак тебе ни одна баба не мигнеть, ежель глядеть на нее энтим небесным взором. Нет, Почушкин, такое дело, брат, не по мне. Пусть уж лучше Мария на меня глядить небесным взором, все меньше шипеть будить».

Почушкин удрученно разводил руками, тихо вздыхал, но от Авдонина не отступался. Порой, казалось, из собственной шкуры выворачивался, с превеликим терпением втолковывал, что вера, как и покаяние, являются даром божьим, подарком неба, старался потрясти душу Авдонина «главнейшим событием» за все века ушедшие и грядущие — смертью Христа, в которой грешник должен видеть цену собственного искупления, но тот был глух, бесчувствен к мукам «единородного сына божия» и никак не желал быть в неоплаченном долгу перед богом. Слушал приглушенный, с какими-то всхлипываниями скорый говорок Почушкина, вспоминал детство, костры на Оке, худого мальчонку, вот так же вполголоса пересказывающего страшные истории, вычитанные в книгах, и думал: «Знал бы, что из него такой мерихлюндя выйдеть, каждый день крапивой хлестал бы». Всплывало в памяти, как внимал с затаенным дыханием Почушкину в те невозвратные молодые годы, когда оба