В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

они полюбили Марию. Сама Мария и двух слов о любви Почушкина, наверное, не смогла бы вытерпеть, а он, Семен, развешивал уши, старался запомнить каждое слово странного соперника да еще потом как мог пересказывал невесте. Правда, хохотали оба, да вот и дохохотались: то, что не смог сделать Почушкин в молодости, сделал сейчас. Конечно, Авдонину и в голову не приходило, что между его женой и Почушкиным может быть что-нибудь «такое-разэнтакое», хотя пошучивал на сей счет с удовольствием. Человечишка этот, представлялось ему, уже давно, поди, забыл, что как-никак на свет родился паршивеньким, но мужичишкой. А все-таки душой-то Марииной, сердцем ее, поганец, завладел.

Особенно горько думалось Авдонину об этом сегодня, когда оказался один на один со звездным небом, с уснувшей землей. Вдруг впервые осознал: пожалуй, он сам и является главнейшей тому причиной, что Мария его отдала свою душу Почушкину.

— Эх, Мария, Мария! — приговаривал Семен Титыч с закипающей слезой. — Ить это я же, изверг такой, я и пихнул тебя к мерихлюнде энтому, и мало меня за проступок такой вверх ногами посреди деревни подвесить.

Да, Авдонина сейчас душило истинное раскаянье, но не то, которое старался возбудить в нем Почушкин, не перед богом раскаянье, а перед людьми, перед несчастной Марией. Злое это было раскаянье, так и подмывало Семена Титыча понужнуть себя матерком, — в том и отводил душу, яростно покусывая жесткий стебелек конского щавеля.

Постепенно приходил и еще к одному страшно неприятному для себя выводу: так почему же вот уже сколько лет он не видит, как отчаянно спасает его Марию неотступная Надежда Калинкина? Другой раз как рыба бьется об лед, Семену бы Титычу пойти на подмогу, а он ей где мог, в чем мог — подножку, подножку!

— Эх, Надюха, Надюха! — шепчет Авдонин, да так горячо, будто самую холодную звезду, над ним нависшую, отогреть старается. — Золотая ты баба, Надюха, и вообще человек. И куды ж я глядел, бочонок без обручей, с клепкой потресканной? Неужто вот так душевное из меня все как есть повытекло?

Ко времени пришел на память важный случай.

Однажды приходит к себе домой Авдонин и видит такую престранную картину. Сидит по одну сторону стола Надюха, а по другую — Почушкин. На столе грамоты Марии поразложены — те самые, которые вручали ей в комсомольские годы. Сколько их тут! И за работу хорошую, и за песни ее, за пляски в самодеятельности, есть даже за стрельбу; это надо же — была в районе среди женского роду первейшим ворошиловским стрелком! Рябит в глазах от красных знамен, золотых колосков, круглых, треугольных печатей.

Надюха замерла на стуле, лицом чуть помертвела, глаза не мигают, на Марию глядят. А Мария, господи, с ума сошла баба, в руках кастрюлю с молоком вскипевшим держит, губы трясутся, глаза полоумные. Отводит кастрюлю этак чуть в сторону, в Надюху кипяченым молоком плеснуть грозится. Почушкин все к стенке да к стенке липнет, то на Марию взгляд кинет, то на Калинкину и молчит...

— Хоть пальцем тронешь — глаза вышпарю! — уже давится криком Мария, того и гляди вправду плеснет.

Надюха руки к лицу поднесла, будто уже чуяла тот огонь немилосердный молока кипяченого, и вдруг спокойно принялась складывать грамоты, аккуратненько так, уголок к уголочку, да еще приговаривает:

— Нет, Почушкин, не видать тебе грамот этих как своих ушей.

— Не трожь, стерва-а‑а! — Еще миг, и Мария ошпарит Надюху, у Авдонина даже коленки подогнулись. Наконец собрался с духом, встал перед женой, загораживая собой Надюху, вскинул кулаки:

— Ты что?! С ума спятила!

Выронила Мария кастрюлю с молоком, себе ноги ошпарила, Авдонина даже сквозь сапог пропекло.

— Вышвырни стерву, а то удушу-у‑у!

Надюха встала, шагнула к Марии, на ошпаренные ноги смотрит.

— Марганцовку сейчас же! Нету? Ну мыла хотя бы, соду...

— Уйди, проклятая, ненавижу-у‑у.

Семен Титыч на табуретку присел, на самый краешек, словно бы хотел сорваться с места и убежать отсюда куда глаза глядят. Встать на сторону Надюхи? Так почему-то считал: она первейший враг ему, все помыслы которого только в том и были, чтоб натравить на него Марию. Встать на сторону Почушкина? Так ведь он, поганец, и вправду того заслужил, чтобы ему морду намылить, да не так аккуратненько, как это делает Надюха с ногами Марии. Видал ты его, чем завладеть хотел, неужели и вправду грамоты у Марии забрать бог его надоумил?

Не вытерпел, решил дознаться.

— Ты, что ли, заставил вытащить грамоты? А знаешь ты, мерихлюндя, что это как-никак уже политикой пахнить?

— Я освобождаю сестру от всего мирского, что гордыню питает.

— Взять бы тебя за шиворот да в лужу носом — напитать как следуить!

— Не трожь его! — закричала Мария.

Семен Титыч по-волчьи повернулся к ней всем корпусом, сказать что-то хотел, да махнул безнадежно рукою.

Надюха у стенки встала, с грамот глаз не сводит. Вдруг на Марию глянула странно так, с обидой горькой, с тоскою.

— Неужели и вправду баптисту отдашь? — слабо кивнула на грамоты. — Господи, удушиться от такой веселой жизни можно.

— И ты господа вспомнила! — злорадно сказала Мария, подошла к столу, взяла грамоты и невольно прижала к груди. У Почушкина даже губы от этого еще тоньше стали, бородка трясется.

Очнулась Мария, скрутила грамоты в трубочку, резинкой перевязала и повесила на стенку возле окошка:

— Пусть тут будуть. Ежель кто возьметь — того из-под земли достану...

С тех пор Авдонин бессознательно нет-нет да и глянет: висит трубочка на резинке или нет? Вот и сейчас пытается припомнить, вздохнул успокоенный: точно, висит, если б исчезла — сразу приметил бы.

Посветлело внутри у Авдонина, опять молодость вспомнилась, а с нею и песня:

Ничто в полюшке

Не колышется,

Только грустный напев

Где-то слышится.

Эх и пели же песню эту Надюха с Марией, когда были подругами не разлей вода. Мария высоким голосом, а Надюхин чуть пониже — бархатом так и стелется.

Семен Титыч даже голову над сеном приподнял, вслушался. Нет, никто не поет. Самому попробовать, что ли?

Прокашлялся, запел, тут же умолк — не получается. Этой песне голос особенный надобно, а у него гудит, как из бочки, никаких тебе приглушений и всяких там прочих