В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Спасибо, Семен Титыч, мы-то уже не ожидали тебя тут встретить, — сказал Соколов, наблюдая за проворными руками Авдонина. — Не по той дороге укатили, едва выбрались. Кашеваром в армии не был?

— Я всегда был сапер! На минах судьбу пытал, свои закладывал, чужие выуживал. Чудно получается... Иной сквозь ад на войне пройдеть, судьба его милуить, а дома... все-таки возьметь да и напорется на мину...

— Неужели так плохо дома у тебя? — допытывался Анатолий Петрович.

— Тоись так полагаю, что и тут Сержант не сплошаить, разряжу мину...

И все, растолковывать больше не стал, как бы не разлетелся рой из его рыжей башки, на улей похожей; случается с иными и такое: придут благие мысли, выложит взахлеб их все до одной, а на конкретное дело сил не хватает.

— Помнишь, Семен Титыч, как ты задавал свои «опасные» вопросики в доме Калинкиной Иллариону Степановичу?

Авдонин зачерпнул из закипающего ведерка деревянной ложкой ухи, протянул Соколову:

— Может, солицы добавить, перчику поболе, лаврушки?

— Доверяюсь на твой вкус, Семен Титыч, уж ты-то, по-моему, пресное не любишь...

— Ой, не люблю. Матушка моя, когда был я грудным младенцем, припоминается, из соски огуречным рассолом меня поила. — Авдонин осторожно поднес ложку ко рту, сосредоточенно зажмурился, даже руку воздел к небу: всем замереть, Сержант последнюю пробу с ухи снимает. — Ах, ершишек не хватаить... уж больно они особый вкус придають...

— Пшена бы подсыпать, картошечки бросить, — подсказал шофер, Иван Кузьмич Полухин.

— Что?! — закричал на него Авдонин, даже ложкой свирепо замахнулся. — Как врежу сейчас по темени прямо! Супчику ему захотелось. Иди вон к бабе за хлебовом в село и не оскорбляй Сержанта! Он, наипервейший уховар, уху варганить, а не хлебово с пшенкой.

Соколов с Браташом заходились от смеха, наблюдая за разъяренным Авдониным. Улыбался и Кондрашов. Шофер голову в плечи втянул, конфузливо помалкивал.

Когда уже хлебали уху, расхваливая ее до небес, Семен Титыч вдруг отложил ложку, внимательно посмотрел на Соколова и негромко сказал:

— Помню, хорошо помню, как задавал я опасные вопросики Иллариону Степановичу. Вернее, намекнул про них, а уж он мне все до одного сам их выложил...

— Я, грешным делом, подумал... не обиделся ли Сержант, что ему про тот невеселый разговор напомнил.

— Тоись я обиделся? — Авдонин несколько раз подряд зачерпнул ухи, шумно отхлебывая из огромной ложки, снова замахнулся на Полухина: — Супчику ему захотелось! — Переждал, когда исчезнут улыбки на лицах гостей. — Нет, не обиделся. Я же знаю, к чему вы про тот случай напомнили. Видно, спросить желаете: а ну, Сержант, скажи, что осталось у тебя от тех опасных вопросиков?

— Верно, к тому и клоню...

— В прошлом году мы в своей «России» механизированный ток в работу пустили. Стоить вот такая агромадина с дом трехэтажный, а сверху еще и трубища вентиляционная — ну завод и завод.

— Куды тебя понесло, — решил отыграться шофер, — один разговор не закончит, на десятый перебрасывается.

— Ой, быть сегодня греху. Укокошу я тебя, Иван Кузьмич, вот энтой ложкой. Лучше прокулупай уши да слушай. Ты, к примеру, сидишь за рулем самосвала, подкатываешь с зерном к той агромадине, а под ней — завальная яма из бетона. Развернул ты свой самосвал задом и попер на особую площадку, автоопрокидыватель называется. Ты на рычаг — раз! И посыпалось зерно прямо в ту завальную яму. Я, тоись, главный начальник этой механизированной агромадины, на часы гляжу... полторы минуты — и зерно сгружено! Спускайся, разуважаемый Иван Кузьмич, жми опять в поле к комбайну за зерном. Ты, стал быть, укатил, тоись пыль только за тобой клубится, а зерно твое... — Авдонин понизил голос, с таинственным видом всех оглядел, как бы требуя исключительного внимания, — зерно, тоись, по каналам специальным по команде моей вверх, вверх из завальной ямы преть, в особые, невиданной силы сортировки. — Семен Титыч приподнялся на колени, отчаянно замахал руками. — Летить полова, пыль, остяки к распронаядреной матери! И сыплется золото, — протянул к костру ладони, сложенные ковшиком, — чистейшее, тоись, золото прямо в здоровенный бункер! За сутки до семисот тонн зерна обрабатываить эта удивительная агромадина. Да еще и мельницу сверх проекта установили. Тут же тебе и распрекраснейшие зерносушилки. Кочегаром к ним у Надюхи попросился. Уж я бы шуровал в кочегарах тех, тоись, с полнейшим старанием. А Надюха недавно мне и говорить: кочегар — должность для тебя не по соответствию, быть тебе, Сержант, самым главным начальником над всей агромадиной. — Ткнул кулаком Полухина: — Ну, понял, субчик, про что я толкую?

— Повышения вроде бы ждешь, — разочарованно сказал Иван Кузьмич. — Про то и толкуешь...

— Эх ты ж, репа у тебя на плечах, тыква и только. — Авдонин вдруг положил руку на плечо шофера, мягко попросил: — Не обижайся, Кузьмич, на Сержанта, вникай дальше. — Чуть дотронулся до колена Браташа. — Вот и жизнь как-то в такую агромадину выстраивается. Были у меня вопросики раньше, такими острыми остяками кололи — спасу нет. Да и сейчас, тоись, немало тех вопросиков донимають, проклятые. Но раньше мысли в башке моей, как зерно в куче на токах, прели. Бабы, бедные, лопатами зернышко вверх, вверх на ветер, чтоб от половы очистить. А поди перелопать все! Вот и оставались в зерне, тоись в мыслях моих, остяки, жить Сержанту не давали. А теперь вроде бы пошли они у меня через ту самую агромадной силы сортировку. Летить полова, остяки к ядреной матери, а зерно в башке моей все чище становится и не преить.

— Вот, значит, куды завернул ты, — виновато усмехнулся Полухин. — Лихо самосвал свой развернул, прямо на автоопрокидыватель...

— Будь спокоен, Сержант опрокинить кого хошь.

— Как сейчас у тебя с Калинкиной? — спросил Соколов. — Утром что-то не совсем тебя понял.

— Сближение происходить. — Заметив ухмылку на лице Полухина, возмутился. — А ты не лыбься, субчик пшенный, я не про то совсем толкую, я сугубо, тоись, про деловые отношения в смысле вполне официально!

— А я что, я ничего такого...

— Знаю я тебя... вон плешь пробивается, вполне научно доказано... от усердия в смысле покорения женского полу бываить. А у меня погляди! — Семен Титыч чуть не боданул лицо Полухина рыжей косматой головой — Волосье как трава на болотной кочке, зубами не выдернишь...