В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Ох, как осторожно, на немыслимо выверенном полутоне были сказаны эти слова. То ли просила и сегодняшних гостей вот так помолчать, чтобы, не дай бог, не нарушить одним каким-нибудь сказанным невпопад словом сердечный лад бесподдельной искренности, на которую было у нее такое тонкое чутье, то ли давала понять, что глубоко ценит их задумчивость, их бессловесную речь, на которую тоже бог не обидел ее слухом.

И вот сейчас, когда прошла ночь, когда немного улеглись вчерашние волнения, Соколов спрашивал себя: не был ли он слишком сух в этом доме? Можно, конечно, успокоить себя, что суть не в том, насколько глубоко поняла его Комаркова, с чем он приходил в ее дом, а суть в том, что сам он в это посещение пережил. Впрочем, если действительно пережил, а не просто потешил свою блажь, то и она, Комаркова, все поняла.

Соколову, как воздух, было необходимо ощущение совместимости своего внутреннего мира с духовным миром этой старой женщины; ему было мизерно мало знать внешнюю сторону дела: он секретарь обкома, сын железнодорожного машиниста, плоть от плоти, кость от кости своего народа — ему ли устраивать над собой какие-то странные психологические опыты? Ну что, если бы так и не пустила эта старуха его через свой порог? Ведь могло и такое случиться. И что из того? Ну вот взяло бы верх дурное настроение пожилого человека. Можно ли так серьезно относиться ко всей этой истории?

Э, нет, здесь все гораздо сложнее и намного серьезнее...

* * *

Браташ встретил солнечный восход у Прорвы. Немало их в приокской пойме, неподвижных, загадочных. Впервые он заглянул в одну из таких прорв там, у села Константинова, когда провел ночь в стогу, после посещения дома Есенина. Как и тогда, в сегодняшнее утро вошел в воду с суеверным страхом; казалось ему, если проплыть еще чуть дальше — попадешь в неожиданную подводную круговерть и потащит тебя туда, где веками вымачивается поваленное пращурами дубье. Мало ли чего еще там, в бездонной глуби, не зря же названо — прорва. И странное дело, влечет именно туда, где чудятся бог весть какие страхи. Плывет Браташ осторожно, как бы прислушиваясь к таинственной жизни бездонной глуби.

Пересек Прорву, присел на берегу с торжеством мальчишки, благополучно преодолевшего какую-то опасную черту.

Прорва была настолько похожа на ту, которую увидел Браташ в есенинских местах, что глаза невольно искали высокий берег, церковь, дом с мезонином... А там дальше и родной дом поэта.

Набредали на память стихи:

Колокольчик? Дальнее эхо ли?

Все спокойно впивает грудь.

Стой, душа, мы с тобой проехали

Через бурный положенный путь.

Разберемся во всем, что видели,

Что случилось, что сталось в стране,

И простим, где нас горько обидели

По чужой и по нашей вине...

Разберемся и простим... Вот он, один из есенинских мотивов: схвати себя за горло, а все-таки поднимись над обидой и при этом еще сумей признать свою вину. Что вызвало эту мысль именно сегодня? Понял, что Дарья Комаркова, судя по всему, простила свою обиду? Не дают покоя слова Соколова «каяться будем»? Или он, Браташ, сам в чем-то простил Буянова, пытаясь осмыслить его как можно многомерней? Возможно, возможно, и так. Но важнее всего сейчас другое: открыта одна из есенинских тайн...

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Бывает же такой теплый и светлый снегопад. Небо исчезло, а солнце все равно вроде бы кожей видишь. Может, хлопья снега напитались солнцем в поднебесной вышине и теперь излучают его, устремляясь к земле в косом нахлесте. Розвальни скорее плывут, чем скользят, земля дышит, как зыбкое море.

Браташ сидит позади Дениса Ганина, весь залепленный снегом. Порой ему кажется, что розвальни уже не плывут, а летят, наклоняясь к земле под углом, который мыслим только для самолета, — иллюзия, порожденная косой стеной снегопада.

У Браташа такое чувство, будто он улавливает все время ускользающую догадку. Так и хочется остеречь себя: постой, не спугни. О чем догадка? В чем она? Может, в едва слышном звоне колокольчика? Но и колокольчик — это всего лишь догадка, нет его, одно воображение.

А старик разудал, совсем такой, как в песне, — ямщик лихой... Вьюжно сейчас у него на душе, это было видно еще там, в доме, за праздничным столом, накрытым в честь его семидесятилетия. Ждал с нетерпением сына — не приехал поздравить отца, тогда решил Денис Денисович ехать к нему сам. И вот погоняет Звездолоба, мчится в село Вознесенское, там, кажется, должен быть его сын, там... У Надежды Калинкиной.

Бывает же такой теплый и светлый снегопад, будто перемешано солнце пополам со снегом. Вот так и у Дениса Денисовича все перемешалось, как этот снег с невидимым солнцем.

Сними шапку, Евгений Браташ, потому что Денис Ганин сейчас осадит своего Звездолоба у очень памятного места. Вон там, видишь, стоит в чистом поле сосна, если не видишь сквозь снег, то угадать должен, ты мог ее давно заприметить, коль постигаешь Россию.

Подпирает сосна широкими ветвями синее русское небо, такое русское, что даже сегодня, в снежную замять, можно его разглядеть, лето представить и жаворонка услышать, а уж он-то куда как достоверно тебе подтвердит, насколько это русское небо.

«Постой, не спугни!» — все нетерпеливей остерегает себя Браташ, потому что звон колокольчика для него становится песней жаворонка. Вот она, уже совсем близко, в сегодняшний день, может, самая главная догадка. Сейчас замрет в глубокой думе Денис Ганин, припомнив тяжкий день, когда расстреляли кулаки его отца — первого на селе коммунара. И тебе ли, Браташ, такое не понять, не увидеть, если и твой отец погиб вот так же. Случилось горе у этой сосны или где-то совсем в другом месте — не в том суть. Может, и сосны никакой на пути у них нет, важно не то.

Да вот так и представим себе, именно здесь, под этой сосной, в двадцать девятом году расстреливали кулаки отца Дениса Ганина. Убитый, он все еще стоит во весь рост, накрепко привязанный к сосне. И Денис видит все это, потому что сам привязан рядом с отцом, а перед ним простирается бесконечное ржаное поле. И трудно поверить,