В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Иди, иди, — понукал он, подталкивая Почушкина в спину. — Надюха, где ты там? Принимай гостей.

Надежда Ивановна остановилась у двери в прихожую. Авдонин показал на нее пальцем, повернул мокрое от снежной вьюги лицо к Почушкину.

— Ты вот ей об этом прямо скажи, а я послушаю, что она тебе ответить! — Заметив через раскрытую дверь Дениса Ганина за столом, Авдонин бесцеременно прошел мимо хозяйки как был в заснеженном полушубке. — Здорово, Денисыч! Ох и бравый ты, как я погляжу! И что такое в тебе живучее сидить, никак не стареешь... — Протянул мокрую руку Браташу, потом Аркадию Денисовичу. — Извиняйте Сержанта, если что не так, может, помешал, чертолом окаянный.

— Да нет, почему же помешал, — благодушно возразил Денис Денисович и добавил уже с грустью: — Сегодня, брат, мне стукнуло семьдесят.

— Да неужто? — изумился Авдонин. — Ох и попляшу я, видать, если хозяюшка разрешить лапсердак с плеч долой скинуть.

А хозяюшка все еще стояла у двери, не зная, что сказать Почушкину. Баптист переминался с ноги на ногу, как будто находясь в великом смущении, конфузливо смотрел на тающий снег под его растоптанными валенками. Да и Авдонину Надежда Ивановна была не очень рада.

Куда лучше было бы провести вечер, как определилось по молчаливому согласию между отцом и сыном Ганиными с самого начала, без тостов, душевных излияний, без споров.

— Ну что ж, раздевайтесь, будьте гостями, — не очень охотно сказала она с тайной надеждой, что незваные гости еще одумаются и раскланяются.

Но не тут-то было — Авдонин только и ждал этих слов. Метнулся в прихожую, сорвал с себя полушубок, бросил в угол, шапкой сбил снег с валенок, потом снял и валенки, пошел к столу в рваных носках. О Почушкине он, казалось, уже совершенно забыл:

— Эх, Денис Денисович, люблю я тебя пуще отца родного! — самозабвенно признался он, обнимая Ганина.

— Раздевайтесь и вы, Кирилл Ксенофонтович, — с трудом скрывая досаду, предложила Надежда Ивановна.

— Благодарю за привет, — совестливо поклонился Почушкин. — Но боюсь, что в вашем мирском застолье окажусь я лишним.

Калинкина уже хотела было сказать: коль не нравится наше мирское застолье — неволить не будем. Но тут вмешался Денис Денисович, громоздко поднялся, подошел к двери.

— Может, именно вас, Кирилл Ксенофонтович, ноне, в мой день большой, как говорится у верующих, мне сам бог послал.

— Не смею доброму слову не внять, — немножко подумав, тихо сказал Почушкин, выдаивая влагу из жидкой бороденки.

— Посади, дорогая хозяюшка, гражданина Почушкина прямо против меня, чтоб глаза в глаза.

И по тому, как сказал это Денис Денисович, можно было понять: не быть теперь мирной беседе за столом, у старика явно чешутся руки для схватки.

Почушкин мгновение колебался и вдруг начал суетливо раздеваться, видимо решив принять вызов.

— Садитесь вот сюда, — подставила Надежда Ивановна еще один стул к столу. Многозначительно посмотрела на старика Ганина, тот слегка кивнул головой: ничего, ничего, так надо.

Авдонин бесцеремонно втиснулся с табуретом между хозяйкой дома и Денисом Ганиным, обусловливая самое главное:

— Мне, Надюха, кроме стопаря, ничего не надо, до солененького помидора как-нибудь дотянусь.

За здоровье Дениса Денисовича выпили Авдонин, Евгений Браташ и хозяйка дома, Аркадий Денисович так и не притронулся к рюмке, налитой еще до прихода новых гостей. Отец не настаивал.

Дождавшись, когда Авдонин закончит свои присказки по поводу воспринятого «стопаря», Денис Денисович поощрительно подмигнул ему:

— Ну, хватит томить нас, Семен Титыч, знать желаем, что же такое особенное должен сказать гражданин Почушкин нашей хозяюшке.

Авдонин мгновение соображал, о чем идет речь, и вдруг немилосердно шлепнул себя по лбу:

— Забыл на радостях от встречи с тобой, Денисыч, зачем ввалился к Надюхе. — Захватил в себя как можно больше воздуха, видно желая подчеркнуть всю важность того, чем собирался удивить честную компанию. — Баптист наш, едрить его дышло, мне мозги набекрень сворачиваить. По своей баптистской научности он так полагаить, что вера Надюхи в идею, ну тоись вполне в нашу советскую идею, есть не что иное, как дар божий! Ну, не егози, не егози, мерихлюндя, — махал он рукой сверху вниз, как бы стараясь пригвоздить Почушкина к стулу.

— В доме моем гостя нехорошим словом обзывать не позволю, — негромко, но очень категорично предупредила Надежда Ивановна.

— Да ты что, Надюха! — изумился Авдонин, дурашливо тараща голубенькие глазки. — Можеть, и вправду он и в твоей душе своего Исуса Христа успел расквартировать?

— Ты вернись к начальной мысли, — попросил Денис Денисович, задумчиво разглядывая Почушкина. — Про идею толковал, про дар божий...

— Он ить, шельма, куды метить? По его понятию выходить, что святой дух для таких, как Надюха, можеть в ее идею, в ту, которую верить она, вполне, тоись, натурально обратиться. Будто бы она и сама не подозреваить, что именно в бога, в святого духа верить. И, возможно, придеть такой миг, что Надюха и сама прозреить и чуть ли не на колени перед Христом-богом бухнится да и начнеть поклоны отбивать.

— Вот уж чудеса в решете, — удивилась Надежда Ивановна.

— А что скажете вы, Кирилл Ксенофонтович? — спросил Денис Ганин, по-прежнему разглядывая Почушкина с глубокой задумчивостью.

Почушкин еще чуть-чуть отодвинулся от стола, как бы желая уйти за ту невидимую черту, которой ограничивал себя от мирского стола. Положил руки на острые колени, слегка пошевелил пальцами, будто что-то осторожно нащупывая.

— О Надежде Ивановне я могу сказать то же самое, что и о вас, Денис Денисович. У меня всегда в душе благоговение к людям, в которых истинную веру чувствую, даже если эта вера не в бога, а в коммунистические идеалы. Кто знает, кто знает, не сомкнется ли эта вера в конце концов воедино. Много святых мужей всех религий, сект и церквей эту мысль не единожды высказывали.

— Видали, куды, шельма, метить! — Перехватив укоризненный взгляд хозяйки дома, Авдонин прикрыл рот рукой: дескать, больше обмолвок не будет.

— Так, значит, вы, Кирилл Ксенофонтович, чуть ли не готовы признать, что являетесь нашим, ну если не родным, то во всяком случае двоюродным братцем, — пока с виду очень благодушно, даже с улыбкой сказал Денис Денисович. —