В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

class="p1">— Ну хрен с ними, пусть будут подмостки. Буянов, бывало, и в застолье, даже на природе, когда в тесной компании уху уплетали, подбоченится, топнет ногой, руку вдаль выкинет: «Кто эти заводы построил? Я построил! Кто дороги проложил? Я проложил!»

— Так он, батя, когда говорил такое, и меня подразумевал, и тебя, и всех. Просто форма такая...

— Э, ты мне брось, форма! — Отец помахал пальцем перед самым носом сына. — Форма. Тут и суть есть, а не только форма.

— Ну а у Соколова твоего какая суть? Впрочем, можешь не отвечать, все равно не пойму, не хочу понимать. — Аркадий Денисович поправил на ногах одеяло. — Замучил бессонницей своей. Ты уж прости меня, батя...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Когда Авдонин пришел домой с Браташом, жена была уже в постели. Семен Титыч как был, в заснеженном полушубке, подошел к кровати.

— Вставай, Мария, какого гостя я привел, в жисть не догадаешься. Да не мерихлюндю, нет, сдался он мне, мерихлюндя твой. — Долго шарил по стене, нащупал наконец выключатель, включил свет. — Ты уж того, Мария, не ударь в грязь, писатель в доме нашим гостем будеть. Заночуить честь по чести.

Мария жмурилась, заслонясь рукой от света.

— Я его там попридержу, а ты в должный порядок себя определи, гостя приветом встреть, потому как ты есть моя вполне законная супруга. — Семен Титыч помолчал, терпеливо разглядывая безучастное лицо жены, добавил, поднимая палец с превеликим значением: — Писатели, они народ такой, чуть что не по нем — сразу будеть совсем в обратном смысле, потому как, тоись, очень даже привычны к етикету.

— Где я ему возьму этого самого етикету, отродясь в глаза не видела.

— Вот дура баба, етикет — это же... — Авдонин повертел в воздухе пальцем, потом поскреб им переносье, перекосил лицо от непосильного напряжения мысли. — Это такая штука — ни руками пощупать, ни на зуб взять, просто чихать нельзя, носом сопеть, да и на столу чтоб не черпаки какие были, а вполне чистые тарелки. Да скатерть новую постели, полотенце на колени.

Дав жене такой наказ, Семен Титыч устремился в прихожую, где выколачивал свою одежду от снега Браташ.

— Ты, Евгений Николаевич, тут чуток побудь, а я проведу среди нее очень даже важную агитацию. Морока мне с бабой моей. Голова моя, головушка, будто бычий пузырь, набухаить, когда воздухом надувають.

— Да ты сними полушубок, растаял, как снежная баба, — сказал Браташ, сбивая с Авдонина остатки мокрого снега.

Семен Титыч содрал с себя полушубок, тряхнул его разок, другой, повесил на гвоздь, снял валенки.

— Шапку, шапку сними.

— Фу-ты, язви его, забыл! — Авдонин сорвал с себя шапку, швырнул в угол, ушел к жене, плотно прикрыв за собой дверь. Раскрыл комод, порылся в нем, вытащил тот самый наряд Марии, который купил прошлым летом по совету Надежды Калинкиной. Развернул темно-синее тонкой шерсти платье, придерживая кончиками пальцев за плечики, пошел к кровати, лукаво приседая на каждом шагу. Старался Авдонин изо всей мочи по-сердечному расположить жену на полнейшее с ним согласие. «Вот если начнет финдебричить», — между тем с затаенным страхом думал он, потому что Мария надевала это платье единственный раз, да и то не на его глазах, а в доме Калинкиной.

— Отвернись! — хмуро приказала Мария, протягивая руки к платью.

— Фу-ты, ну-ты! — воскликнул Семен Титыч и вдруг облапил жену, аж захрустели косточки.

Испугавшись, что таким манером может повернуть все дело совсем не в ту сторону, в какую надо при наличии гостя, отпустил жену, отвернулся, засунул руки в свои широчайшие вечные галифе. Не видел он, как Мария, прижав скомканное платье к груди, на мгновение удивительно помолодела от улыбки.

— Ну ты тут снаряжайся, что надо мечи на стол, а я пойду с ним покурю, а то он еще закимарить в углу, как-никак у Надюхи крепенько горькой кирнули...

— Опять у Надюхи?

— Тю, да ты что? Никак в ревность впадаешь? Там Денис Ганин приехал. Восьмой десяток старик сегодня распечатал.

Как бы остужая жену, помахал на нее руками, на цыпочках пошел в прихожую, то и дело оглядываясь, не швырнет ли Мария новое платье в раскрытый комод.

Браташ и вправду чуть не уснул, одурманенный в тем ноте запахом мокрой овчины.

— Ты уж, Евгений Николаевич, меня прости, — жарко задышал Авдонин гостю в ухо. — Баба у меня долго будто в энтой самой северной вечной мерзлоте костенела, а теперь чуточек оттаиваить...

— Нехорошо, что мы человека с постели подняли.

— Хорошо, очень даже хорошо! — еще жарче задышал Авдонин. — Знаешь, какая она была в молодости? Тоись скажу тебе — на всю округу первая раскрасавица. Сам не пойму, как женился на ней. Выбрала чертолома, на свою беду.

— Ну почему же так... чертолома?

— Затиранил ее. Выходить, не мог красоту ее простить. Будто так получается, все старался, чтоб поугасла скорей. А когда поугасла... нос от нее стал воротить, зыркать стал, где баба поярче да краше. Вот и пихнул ее прямо в руки баптисту.

— Все это, наверное, Семен Титыч, куда посложнее... Я насчет баптиста. Как она... все еще верит Почушкину?

— На моления уже не ходить... Тут они... в соседнем, селе, в Сичугах... лбы в дому баптистки Карапутихи расшибають. Ну а наш мерихлюндя там первейший проповедник. Заходил как-то к ним несколько раз, смеху, скажу тебе... да и страху тожеть, ну что тебе, тоись, полоумные.

— Сам-то лоб не расшибал? — спросил Браташ, половчее усаживаясь на каком-то бочонке.

— Ты что?! Я даже пулям немецким не шибко кланялся. — Семен Титыч приоткрыл дверь, заглянул, что делает жена, поднял предостерегающе палец. Тут же снова захлопнул дверь. — У зеркала стоить! Господи! Неужто она еще будеть баба как баба?

— Ты уж будь поуважительней к ней. Совестно как-то, среди ночи ввалились.

— У меня гостей тысячу лет не бывало. Я же к ней уже полгода что тебе ангел. Всю свою чертоломную натуру вот так перекрутил.

— Ну, а она это чувствует?

— Э, сказанула как-то дура! — Авдонин поднял свою шапку, опять шмякнул в сердцах ею об пол. — Это, говорить, Кирилл Ксенофонтович гордыню твою усмирил, он, он, сердечный смягчил тебя.