В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Браташ подвинулся поближе к Авдонину за крошечным столиком, положил руки на его плечи, как-то особенно внимательно разглядывая его лицо.

— Вот хочу тебе, Сержант, задать очень важный вопрос, до того важный, что ты даже себе не представляешь.

— Давай, ежель тебя припекаить. Я сам, ежель назреить какой вопрос, хожу, как чумной, пока не ввинчу его кому-нибудь, тоись, будто штопор в пробку.

— Я тебе хочу свой вопрос, как человеку, над жизнью размышляющему. Ты же сам о себе так сказал.

— Постараюсь пошевелить мозгой, башку Сержант в таких случаях не жалеить. Давай только еще хоть по капле хлебнем.

— Хлебнем, Сержант, потом. А сейчас ответь мне... Жаворонка ты любишь?

Авдонин долго мигал белесыми ресничками, стараясь понять, уж не шутку ли какую вздумал учудить над ним гость? Кто его знает, может, так захмелел, что и сглупить за милое дело ему запросто.

— Это и есть твой вполне сурьезный вопрос?

— Подступы к вопросу, подступы, Сержант.

— Ну, ну, подступайся, — несколько подозрительно сказал Авдонин, покручивая на столе наполненную до половины стопку. Вдруг опорожнил ее, закусил огурцом. — Жаворонок что, пичуга с виду вроде воробья невзрачная. А бываить, лягу прямо во ржи или на сено горячее...

— Вот это как раз я и хотел слышать. Про птаху я просто так. Думал, вот он, сержант Семен Авдонин, в бой шел, злой был на врага, ненависть его душила. Через такую жестокость прошел, что после этого, кажется, уже ничто размягчить не может.

— Знаешь, писатель, какую тайну я тебе про себя выдам. Вот ты видел... слеза меня сегодня прошибла. Так на войне слеза эта проклятая меня, тоись, пуще немецкого свинца прожигала. И что непонятное. Даже если друга убьють — креплюсь, хоть так уж тяжко, лучше б самого укокошили. А вышибем фашиста из какой-нибудь там смоленской или украинской деревушки, выйдеть навстречу баба, дите или старик, чтоб меня, освободителя, обнять, тут и польють они у меня, слезы проклятые.

— Понимаю, Сержант, понимаю. Не стыдись, брат, этих слез. Не стыдись, родной ты мой, русский ты мой человек. А теперь приспела минута спросить тебя о самом для меня важном...

— Ну что будто кота за хвост тянешь?

— Я вот тебя назвал русским, очень русским человеком. Я знаю, когда ты шел воевать за Россию, ты это хорошо понимал, что идешь сражаться насмерть именно за Россию.

— Ну а как же, конечно, понимал, идеть Сержант, может быть, даже умирать, тоись, как все, за свою страну Советскую.

— Вот, вот оно! Ты сказал за Советскую страну.

И опять Авдонин часто замигал в явном недоумении.

— Ну и что, сказал, все так говорили...

— Видишь, в чем дело, Сержант. Есть на свете люди, которые утверждают: никакой разницы, допустим, между тобой, Авдониным, и солдатом еще царской России нет. Шли Авдонины умирать за Россию. А то, что советский он или не советский, никакой решительно роли не играло...

— Тоись как это не играло? — в величайшем изумлении спросил Семен Титыч, оглядывая гостя еще более подозрительным взглядом: все-таки вполне может быть, что порядком окосел писатель и порет теперь несусветицу.

— А вот так, не играло, и все!

— Ты что, Евгений Николаевич? Никак лишку хватил? Да я же... как бы тебе поскладней объяснить. — Авдонин нахмурился, выдерживая напряженный и, как определил для себя, немножко ненормальный взгляд Браташа. — А что, объясню! Еще как объясню. Русский — это, скажу тебе, так звать меня, имя такое. Ну а советский — тоись вполне законная фамилия. Э, да если бы не знал я там, в странах этих чужих, что я, тоись, вполне советский человек... сколько бы тут вот в душе... гордости поубавилось, да и одной жилой стало бы меньше. А так мы были двужильные. Ты на меня не смотри, что я вроде бы такой... чудак не чудак, гусак не гусак. Я, Евгений Николаевич, тоись, очень даже гордость в себе имею. Хочешь, я тебя, как брата родного, возьму и расцелую...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Впервые Соколов так остро почувствовал, что значит изменить своему стилю, изменить себе: вызвал в обком директора завода Кузнецова, заговорил с ним грубо, тоном накачки. И это, кроме всего прочего, он позволил себе по отношению к человеку, которого так защищал от гнева Буянова.

Не смог Буянов примириться с директором цементного завода, стал Кузнецов мастером на своем же производстве. Но пришла пора, и уже новый секретарь обкома Соколов вспомнил о нем. И впрягся Кузнецов в нелегкий воз директора другого завода — картонно-рубероидного. С размахом повел дело, считался в области одним из лучших хозяйственников. И вот на тебе — снова не в чести, снова в том же кабинете обрушивается на него гнев первого секретаря обкома.

Сидит Иван Васильевич за длинным столом, в самом конце его, на широких скулах мятежи, в глазах досада, искреннее недоумение: не узнает он Анатолия Петровича — взвинчен, в мыслях разбросан, буравит Кузнецова колючим взглядом исподлобья, телеграммой трясет.

— Вы понимаете, что это значит, когда в зернохранилищах гибнет хлеб?!

— Еще бы!

— Почему ваш завод не поставляет вовремя кровлю? Потрудитесь встать, товарищ Кузнецов, я жду от вас вразумительного объяснения.

— Хорошо, Анатолий Петрович, я встану и дам вразумительный ответ. — Кузнецов тяжело поднимается. — Я привык к тому, что вы всегда очень терпеливо выслушивали нас, грешных. Ничего не могу поделать, сами приучили...

— Бывает, когда терпение лопается!

— Тогда я в безвыходном положении. Скажу только, что кровля есть. Все заводские склады битком забиты. Живем под страхом остановки производства. Затовариваемся, Анатолий Петрович! И беда в том, что железнодорожники станции Скатурино по-шкурнически, как какие-нибудь куркули, хозяйственную реформу понимают. Вот она, проблема! Приглядеться бы, не дает ли трещины из-за таких куркульских настроений эта новая система и в других местах. Ведь если не погубят, мерзавцы, то затормозят дорогое дело.

Соколов какое-то время никак не мог заставить себя вникнуть в слова Кузнецова. Тот выжидал. С лица Анатолия Петровича постепенно сходило раздражение.

— Прошу вас, объясните обстоятельней, — наконец сказал он таким тоном, будто именно для этого пригласил директора картонно-рубероидного завода.

И вырвался у Кузнецова