В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

раздирает меня на части. Порой по-прежнему бунтую, когда вижу этакое ископаемое, мамонта, чинушу обомшелого. Черт его знает, может, и вправду бесы толкают меня в такие минуты к каким-то слишком далеко идущим обобщениям. Остепеняться начинаю. Другой раз до того замордую себя, что до смерти совестно становится. Ну чего я мучаюсь, вгоняю себя в лихорадку? Стыдно сегодня вести себя вот так неврастенически, внутренние наши распри, страсти разжигать, когда все так напряженно в мире.

Раздраженно расстегнув шубу, Тамара сбросила ее с плеч, не поднимаясь с кресла, плотно закутала ею колени.

— Не эти ли мысли вам тысячу раз вдалбливал Евгений? А вы его шпыняли. Вот вы говорите... возил он вас на Вожу. Я тоже там была. А знаете, почему он эти давние кровавые битвы сквозь века и века слушает? Как раз там, на Воже, наверное, он и хотел сказать вам о тревоге художника без ваших громких фраз, без вашей драматической декламации. О тревоге, которая дух мобилизует, память будит. Он понимает, что Вожа не только в Оку должна впадать, а еще и в души людские...

Высказала все это Тамара, не переводя дыхания, и сама удивилась своей прыти. Будь перед ней кто другой, а не Красавин — ни за что не нашла бы эти слова. Откуда и взялось, даже немножко неловко перед собой) стало: да полно, твои ли это мысли?

Красавин с мягкой озадаченностью, будто рад был прийти к какому-то очень приятному для себя открытию, долго смотрел на Тамару и наконец спросил:

— Ты ли это? Чувствую работу Браташа... Или и тебя время заставило кое в чем остепениться, стать мудрее? Я рад, очень рад за тебя.

«Господи, да неужели он все это искренне? — спросила себя Тамара и тут же вопрос повторила, но уже в иной вариации: — Неужели он все это неискренне?»

Чем-то претила ей безупречность нынешних мыслей Красавина. Невероятное прозрение! Возможно, все-таки она не права со своей подозрительностью. А что, если Красавин и вправду многое перевернул, уравновесил в душе? Разве не произошло что-то подобное с ней, Тамарой Ясинской? Нет, в том-то и беда: о себе она еще ничего такого определенного сказать не может. Во всяком случае, не смогла бы говорить о своем прозрении с такими вот ясными глазами, как у Красавина, побоялась бы фальши.

— Что ж, пора и раскланяться, — с унылым видом вздохнул Красавин, будто хотел подчеркнуть, насколько несбыточны надежды на то, что его остановят. Вдруг смущенно улыбнулся: — Есть я хочу, Тамара, поверишь, не было у меня сегодня, как говорят, и маковой росинки во рту. В нелегкое попал положение... На днях, конечно, все поправится...

«Ну вот, кажется, не избежать и чаепития», — подумала Тамара. Молча встала, ушла на кухню. Принесла колбасу, хлеб, масло.

— Сейчас закипит чай, — сказала она, не глядя на гостя.

Когда чайник закипел, поставила его у ног Красавина, принесла чашку, сахар. И опять ушла на кухню.

— Ну, а что же ты, разве не проголодалась после спектакля? — донесся до нее просительный голос Красавина.

Неужели он и вправду хочет остаться в этом городе? Каждый день встречаться с ним в театре. Нет, что угодно, только не это.

Тамара выглянула из кухни, спросила с вызовом:

— А Рубанюка вы не боитесь? Не думаю, что он потерпит вас в театре...

Красавин осторожно поставил чашку на блюдце.

— Серафим Сергеевич первым мне руку подаст. Да, да, он поймет, почувствует... Я не хочу больше бесплодных споров, я устал от ожесточения.

Красавин обмяк, ссутулился, действительно измученный, почти раздавленный.

— Спасибо за чай. А в вашем театре я останусь, Тамара, это, кажется, мое последнее прибежище. И прошу тебя быть ко мне человечнее.

— Человечнее? Почему вы не очень затрудняете себя отвечать людям тем же?

И тут Красавин сорвался:

— Я буду работать в вашем театре! И не просто небо коптить, а себя утверждать, свои понятия о жизни. И ты, да, да, ты опять будешь слушать меня, как слушала раньше, помнишь? Я заставлю тебя снова меня уважать!

— Наконец-то прорвалось истинно красавинское, — сказала Тамара словно бы с облегчением: теперь все ясно и определенно.

«Надо его унизить, — повторила она, — надо сделать все, чтобы он обходил меня за сто километров».

— Знаешь, Ясинская, самое любопытное будет то, что Браташ, именно он, первым протянет мне руку. Этот человек умеет ценить людей, с которыми и о жизни поразмышлять можно, и поспорить... Жаль, что я не застал его сегодня дома.

— Жаль, конечно, а то я попросила бы его все-таки рассказать вам про попа в стане татарского хана...

— Опять поп. Что он дался тебе? Может, объяснишь наконец.

— Сейчас объясню. Был у того попа мешок ядовитого зелья. И должен был этот батюшка отравить водоемы, из которых пили воины Дмитрия.

Красавин выпрямился, скрестил руки в гордой осанке, так хорошо знакомой Тамаре. Высокий лоб его сморщился в горестном недоумении.

— И к чему ты говоришь мне об этом?

— Да вот подумала... как, поди, тяжко было бы вам... вдруг ненароком убедиться, что в вашем мешке такое же зелье... Да, тяжко было бы в том убедиться при ваших новых понятиях о жизни. Выверните мешок, проверьте.

И без того бледное лицо Красавина совсем обескровилось.

— Вот как ты научилась.

— Дело в том, Вениамин Александрович, что вы, именно вы... чуть меня не отравили. Я запомнила это на всю жизнь. И учтите, я уже давно не такая доверчивая, какой была, когда стала вашей женой. Подумайте, есть ли смысл вам оставаться в этом городе. Я для вас, пожалуй, пострашнее, чем Серафим Сергеевич Рубанюк.

Красавин с глубоко оскорбленным видом потупился и тихо сказал:

— Ты еще будешь просить прощения за эти слова. А я подумаю, простить ли.

Одевался он медленно, не глядя на Тамару. Поднял воротник, чуть поклонился:

— Прошу прощения за столь поздний визит.

* * *

Тамара убрала со стола, подогрела чай, налила в чашку. Потом выплеснула чай в раковину, достала из холодильника бутылку молока. «И так не уснуть, а после чая и подавно». Изо всех сил старалась уйти от мыслей о Красавине. Выпила чашку молока, подошла к