В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

сощурилась с наигранным бесстрашием наивного провокатора. — Вот стыда натерпелся бы первый секретарь обкома... шутка ли, в кабинете, можно сказать, босая женщина, с чего бы это?

— Хорошо, что прежняя ты, узнаю тебя. Знала бы, как мне дорого это. А ты, узнаешь ли ты меня? Только откровенно...

— Э, если бы могла откровенно...

— Я для тебя сейчас, поди, просто официальное лицо, первый секретарь обкома. Говорят, неплохой секретарь, а я вот сегодня... кое в чем очень и очень усомнился...

— Усомнились в собственном всемогуществе? Так вы, по-моему, этой иллюзией никогда не жили.

— Э, нет, Светлана, иллюзия всемогущества одно, а уверенность — совсем другое. — Анатолий Петрович заговорщически поднял палец. — Только одной тебе признаюсь... Сегодня вдруг подумал: а по силам ли воз тащишь, не обманываешь ли себя, а главное, не подводишь ли тысячи и тысячи людей?

— По-моему, любой нормальный человек должен время от времени задавать такой вопрос, если он не самоуверенный индюк, разумеется.

— Да, да, это верно, — рассеянно ответил Соколов. — Никак из головы не уходит директор картонно-рубероидного завода. Ты его знаешь... Кузнецов Иван Васильевич. Вышло, Светлана, что я хорошего человека вот только что в этом кабинете чуть ли не по стойке смирно хотел поставить. А он в ответ меня так отбрил!

— И вы позволили?

— Слава богу, хоть на это меня хватило. С большим достоинством человек.

— Вы знаете, льстить я не умею, вам тем более. Но если вы способны восхищаться человеком, который поделом отбрил вас... Ну, ну, не смотрите на меня так. Понимаю, никакой особой доблести нет в этом, для вас просто норма поведения. Но не будем идеалистами, попробуй-ка задеть самолюбие иного ответственного. Может, и не взорвется, может, и мстить не будет. Но чтоб искренне оценить человека, который неприятную правду в глаза сказал, пользу извлечь из... — Светлана вдруг запнулась. — Это же надо, наговорила все-таки комплиментов...

— А знаешь, что я хотел бы тебе сказать? Не о школе, нет, об этом дня через два...

Кравцова встала, предупредительно вскинула руку.

— Если не про школу, то лучше не сейчас. Понимаете, что-то заставляет меня... сегодня поставить на этом точку. До свидания...

Светлана ушла, мельком оглянувшись у двери.

* * *

Вошел второй секретарь обкома Щукин. Погруженный в себя Соколов настолько трудно возвращался к внешнему миру, что Афанасий Васильевич приостановился и сказал озадаченно:

— Что-то происходит с тобой не совсем понятное...

Не дождавшись ответа, присел на стул, разглядывая Соколова с тем участием, с каким порой оглядывает отец сына.

Дружба между ними, возникшая еще при Буянове, ничем не омрачалась, хотя разница в летах была у них немалая, причем младший был старшим по званию и куда менее богат опытом. Не было между ними и того барьера, о котором много уже писалось: старший по возрасту — человек прежней школы, еще недавно разглаживал под широким ремнем на животе гимнастерку стального цвета, человек с досадным наследием окостенелого, догматического мышления, а младший — человек новой формации, и отличает его не только белоснежная ослепительная сорочка, но и свежая мысль, раскованная манера жизненного поведения. Щукин никогда догматиком не был, и не отягощали его те смертные грехи, которые не всегда исчезают, как только снимается старомодная гимнастерка.

По решению бюро обкома Щукин вот уже неделю с утра до ночи проводил на нефтеперерабатывающем заводе: вводилась в эксплуатацию атмосферная трубчатка — крупный технологический комплекс, всего лишь второй в стране, стройка первостепенной государственной важности. С Анатолием Петровичем не виделся несколько дней, держал его в курсе дел по телефону. Сегодня у него было прекрасное настроение: можно надеяться, что грандиозное сооружение вступит в строй действующих точно по графику. Шел к Соколову с намерением захватить его своим настроением, да вдруг осекся.

— Кузнецова встретил, — сказал он. — Рассказал о стычке с тобой. Весело так, с хохотом. Зря ты поспешил. Я над этими скатуринцами знаешь сколько голову ломаю? Нащупал немало подобных вещей в добром десятке хозяйств. Обобщаю. Думаю, надо выносить вопрос на бюро. Хотел на днях докладывать.

— Что ж, это уже лучше. — Соколов с конфузливой шутливостью, совсем по-мальчишески потер кулаком нос. — Пока я изобретаю велосипед, Афанасий Васильевич действует. Впрочем, спасибо Кузнецову, что он меня сегодня со скатуринцами этими так насторожил. Надо, Афанасий Васильевич, влезть нам в это с головой, и как можно скорей. Я готов выслушать ваш доклад хоть сегодня.

— Ну уж только не сегодня. Порой ты, Анатолий Петрович, норовишь взвалить на плечи рывком ни много ни мало сразу тонну, а надо бы тот груз перенести частями...

— Да, да, стиль «волчок», против которого так воюю. И, поди же, сам подвержен.

— Походка останется твердой, потому и во времени выиграешь. Хочешь, сейчас увезу тебя в такое место... воздух — что тебе в лучшей горной здравнице, только что приглашали меня самого подышать...

И было что-то настолько заразительное в этом приглашении, что Соколов без раздумья встал, полагая, что сейчас вырвутся они на автомобиле куда-нибудь за город.

А оказались на радиозаводе, в конструкторском отделе. Директор завода, инженеры демонстрировали образец аэроионизатора, способного создать в любом цехе атмосферу чуть ли не горного курорта.

Соколов слушал объяснения о легких аэроионах отрицательной полярности, совершающих волшебное превращение с загрязненным заводским воздухом, и чувствовал, что ему и вправду становится намного легче дышать. И аэроионы здесь были решительно ни при чем.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Тамара Ясинская почти бежала по ночной улице от театра до своего дома. За ней упрямо шел человек, в котором она узнала первого своего мужа — Красавина. Почему он опять оказался в этом городе? Что ему от нее надо? А может, не Красавин? Оглянуться бы, но он уже почти рядом. Сейчас окликнет.

У подъезда своего дома Тамара приостановилась. Если это Красавин, то лучше отвязаться от него именно здесь, не дай бог, начнет в квартиру стучаться.

Тамара оглянулась. Человек, который, как ей казалось, преследовал ее, вошел в соседний подъезд. Значит, почудилось...

Тамара взбежала на третий этаж. У двери замерла. И вдруг услышала шаги на лестнице. Судорожно принялась открывать замок.

— Здравствуй, Тамара.

Да, это был он, Вениамин Александрович Красавин.

Проклятый замок! Давно просила Браташа сменить. Надо спокойно