В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Мне надо с тобой поговорить, Тамара. Я понимаю, уже поздно, знаю, что Браташ в отъезде... и тем не менее...

Тамара медленно повернулась, вглядываясь в лицо Красавина, затемненное поднятым воротником пальто и низко приспущенным козырьком меховой шапки.

— Ну что же ты молчишь? Если нельзя войти в квартиру, пойдем походим по улице... Только, честно говоря, я сильно продрог.

— Уходите, пока я не закричала! Сейчас разбужу соседей!

— А что, Тамара, сделай мне такое удовольствие. Давно не видел, как ты буянишь.

Надо оскорбить непрошеного гостя, унизить. Но как? Тамара распахнула дверь, широко повела рукой с издевательским поклоном:

— Прошу вас! Только боюсь, вы тысячу лет жалеть будете, что переступили этот порог...

— Э, подумаешь, какую-то там тысячу лет.

Красавин нащупал выключатель, включил свет; скрестив руки на груди, всмотрелся в Тамару страдальческим взглядом. Лицо изможденное, с впалыми щеками. Медленно снял шапку, постепенно открывая высокий благородный лоб. Тамара поймала себя на том, что не может не смотреть в глаза Красавина. Никому не придет в голову, кто впервые увидит этого человека, что он может кого-нибудь обидеть, скорее наоборот — сам, смертельно кем-то обиженный, бредет неприкаянно по свету.

— Я, пожалуй, все-таки разденусь, — сказал Красавин с заискивающей улыбкой. Повесил пальто, прошел в комнату, потирая озябшие руки. Разглядел выключатели, включил все лампы, вплоть до торшера.

Тамара как была, в шубе, села в кресло, наблюдая за Красавиным. Кажется, мало в чем изменился. Высокий, худой, он, однако, обладал завидным изяществом, гордой осанкой.

Красавин оглядел тоскующим взглядом комнату, даже потолок обшарил внимательно, будто настойчиво искал крючок с весьма определенной мрачной целью. Потом подошел к письменному столу, на котором возвышалось что-то похожее на игрушечный сруб крестьянской избы, открыл тощую книжицу с желтыми страницами, бережно полистал ее, как это может делать лишь библиофил.

— Узнаю Браташа. Изучает старинное искусство знаменитых здешних плотников-отхожников. — Осторожно приподнял сруб. — Сам, конечно, мастерил. А лапти он еще не научился плести?

Тамара враждебно молчала. Красавин кинул на нее укоризненный взгляд и снова принялся со всех сторон разглядывать игрушечный сруб.

— Ты, конечно, подумала, что я спросил про лапти с издевкой. Боже избавь. Я честно, Тамара. Я всегда удивлялся Браташу, его умению прикоснуться к старине. Помню, потащил он меня на речку, где московский князь Дмитрий Иванович первый раз разгромил татар еще до битвы на Куликовом поле. Как ее, речку эту...

— Вожа.

— Да, да, Вожа. С таким волнением рассказывал, где стояли татары, где Дмитрий стоял, будто сам только вчера вернулся из этого побоища. Даже я испытывал что-то похожее на трепет. Идут, идут татары через Вожу. А Дмитрий ждет, подпускает все ближе...

— А про попа, которого держал татарский хан Бегич в своем обозе... Браташ ничего не рассказывал? — замедленно, будто к чему-то подкрадываясь, спросила Тамара.

— Что-то не помню.

— Я расскажу... если вынудите...

— Не понимаю, о чем ты. И почему на «вы»? Не надо так, Тамара. Знала бы, как я надеюсь, что мы... все-таки будем друзьями. И я, и ты, и Евгений... Я хочу вернуться в здешний театр. Нигде меня так зритель не принимал, как в этом городе...

— Вы хотите вернуться в наш театр?!

— Ну зачем такая паника?

— Ни за что! Я немедленно подам заявление... Я уйду из театра, если вы...

— Не надо так, Тамара! Я вернулся сюда из-за тебя. Возможно, последний раз в жизни я об этом сказал. Поверь, я все сделаю, чтобы не быть в тягость тебе. К тому же я слишком уважаю Браташа... Вот увидишь, мы будем с ним по-прежнему друзьями. Не знаю, может, это слишком наивно, но я другого выхода для себя не вижу...

Тамара судорожно раскрыла сумку, достала сигареты. Красавин щелкнул зажигалкой.

— Не надо! — протестующе повела рукой Тамара, зажигая спичку. — И не смейте влезать в доверие к Браташу, не смейте! Вы никогда не были и не будете друзьями!

— Я всегда глубоко уважал его. Правда, было мне печально... такой талантливый человек, ищущий художник и никак не может выбраться из дремучего леса ортодоксии. А как он мог бы ярко блеснуть, если бы... Впрочем, я многое в нем не понимал, видел искаженно. Наверное, не такой он и ортодокс, как мне казалось. Кое-что со мной произошло, Тамара, за эти четыре года, пока мы не виделись. Многое я в себе... переоценил. Совестно, конечно, признаваться в этом, когда идет шестой десяток, но что поделаешь, приходится. Я, пожалуй, слишком зарывался, не по годам накуролесил тут. Юноше простительно, и то не всегда...

Тамара с открытым изумлением вглядывалась в Красавина, даже дым от сигареты разогнала, чтобы лучше видеть этого странного человека: ведь вот и опять перед ней сама бесподдельная искренность! Может, слова его не так много значили бы, если б не глаза, в которые глядишь помимо воли.

— Я, наверное, жалко выгляжу с моим покаянием. Но ты меня оправдаешь, если я в другом признаюсь. Ты только вытерпи, Тамара, это очень важно, что я тебе скажу. Последнее время как-то очень остро тревогу почувствовал. Не за себя. Вернее, и за себя, но как-то в общей судьбе человеческой. Тревожно за весь земной шарик. Такой он стал маленький, хрупкий. Будто вручили мне его — подержи, да не разбей, помни: одно неосторожное движение — и посыплются осколки. И что жутко, Тамара, может, такого чуда, как Земля наша, нет уже нигде во всей вселенной, а люди сами сделали его страшным снарядом, бомбой замедленного действия...

Отчаянно махнув рукой, Красавин на мгновение крепко зажмурился, будто ему стало больно смотреть на свет воображаемого атомного взрыва.

— А еще, Тамара, я понял... почувствовал, как трудно нам... стране нашей. До слез обидно за неблагодарность некоторых наших друзей. Да что там неблагодарность... Пожалуй, это слишком мягко сказано. Чернотой в сознании разрастается «самое, самое красное солнце», кошмаром неожиданным. Ты понимаешь, о чем я...

— Понимаю, — сказала Тамара и тут же отвернулась от Красавина: «Вот ведь вынудил отозваться. Причем не как-нибудь откликнулась, а тоном собеседницы. Не хватало еще, чтоб я ему предложила чаи распивать».

— Что-то