В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Из-за копеечной выгоды, только лишь потому, что это даст некий мизерный плюс в показатели станции, нам не подают вагоны по мере их накопления. Накопилось пять вагонов — подай немедленно заводу. Еще десять накопилось — скорей гони на завод. Так нет, ждут, когда накопится сорок вагонов, чтобы не делать лишнего прогона тепловозу. На пробеге тепловоза сэкономили с гулькин нос, а готовая кровля не грузится в вагоны, не попадает в нужное время потребителю, хлеб дождем заливает, снегом забивает, — потери для государства неизмеримо огромнее. Понятно, к чему клоню?

— Кажется, догадываюсь.

— Я лично сам еще осенью пробовал донять скатуринцев этими страшными словами «гибнет хлеб!». Где там, для них это пустой звук, одно долдонят: ты нам палки в колеса не ставь, наши экономические показатели для нас превыше всего. Но мы же пошли на заводе на то, чтобы хоть часть кровли доставить зернохранилищам автотранспортом. И стало нам это в четыре раза дороже. Или, может, мы неправильно поступили? Может, взгреть меня надо за это? Пожалуйста, Анатолий Петрович, бейте, если у вас рука поднимется.

— Взгреть надо меня, Иван Васильевич, не стесняйтесь, рука у вас тяжелая, — невесело пошутил Соколов.

— Нет, вы посмотрите, что эти копеечники еще вытворяют! Подают нашему заводу вагоны с пометкой «не грузить — хлебный». Да я голову скручу любому, кто загрузит кровлей такой вагон! А скатуринские умники ручки потирают да приговаривают: вагоны поданы, какого черта вам еще надо? Законом в нос нам тычут. А закон гласит: не загруженный в нормированное время вагон считается поданным вторично. Подсунут нам хлебные вагоны, денежки с нас сдирают и подсчитывают барыши, радуются, что показатель их вверх скачет.

— Что ж, надо будет вникнуть в этот показатель, пока не поздно. Продолжайте, Иван Васильевич.

— Или еще такой фокус выкидывают. Приготовили для нашего завода вагоны, а комбинат химического волокна — цап их и к себе уволок! А железнодорожники, как спортивные болельщики, за этой картиной наблюдают да посмеиваются: пусть объегоривают друг друга заводы, наша хата с краю, нам бы только свой показатель наращивать! Если мы все так начнем радеть за свои показатели — да-а-алеко уехать можем. Вот на что надо как следует раскрыть глаза!

* * *

И раскрыл Кузнецов глаза Соколову на факт очень тревожный: копеечная выгода предприятию, а в конечном итоге убыток государству. Все ли хозяйственники отдают себе отчет, какая это опасность? Насколько типичны настроения и хозяйственная практика, которыми живут скатуринцы? Вникают ли райкомы в эти вопросы? Вот что надо немедленно изучить. Может, придется специальную комиссию создавать.

Спасибо Кузнецову за урок. «Не сбиваешься ли на буяновскую дорожку в самом худшем смысле этого понятия?»

Долго сидел Соколов неподвижно, сжав совсем по-буяновски голову ладонями, усталый, недовольный. То была странная минута — выморочило почти унизительное чувство уныния. Подумалось: не погряз ли безнадежно в больших и малых проблемах, по силам ли воз тащишь?

Потом одолел эту непонятную минуту. Одолел. Вовремя и люди хорошие пришли и мысли, мысли тоже необходимые явились. Началось со Светланы Кравцовой. Доложила о ней секретарь.

— Просите, — скрывая смущение, сказал Соколов.

Светлана вошла и словно прилипла к двери, пока Соколов стоял напротив. Наконец сказала:

— Здравствуйте. Я к вам по неотложному делу...

Соколов слегка поклонился, шагнул в сторону, освобождая путь Светлане к креслу, рукой показал: прошу, присядьте.

— В Лозинках здание десятилетней школы так и недостроили. Обещали к ноябрьским праздникам, а вот уже скоро Новый год. — Светлана зябко повела плечами, утопая в кресле. Крепко сомкнула колени, туго натягивая на них юбку темного костюма, как бы пытаясь найти твердую точку опоры, потому что начинал колотить нервный озноб.

Светлана старалась показать глубокую озабоченность делами, в конце концов озлобленность человека, измученного неразрешимыми заботами. И оттого, что Соколов сел где-то далеко, в самом конце длинного стола, за которым обычно размещаются приглашенные на заседание, Светлане стало еще неприютнее.

— Я обивала пороги всех инстанций... теперь вынуждена к вам...

— Прошу тебя... о школе потом...

Кравцова внимательно вгляделась в лицо Соколова, как бы спрашивая: о чем же нам еще говорить осталось? Встала, прошлась по кабинету, с отчаянием унимая озноб; вдруг поймала себя на мысли, что, кажется, неприлично вот так, расхаживать, ведь здесь все-таки кабинет секретаря обкома, нерешительно приостановилась. Соколов поспешно встал, налил в стакан воды, протянул Светлане. Она отпила глоток, вернула стакан Соколову.

Проклятый озноб не проходил. Выпалить бы все, все, что говорила мысленно Соколову тысячи раз о любви к нему, о тоске, о мучительных поисках выхода. А может, надерзить? Что угодно, только не официальный тон ответственной руководящей дамы.

— Что это у тебя за прическа? Прежняя мне больше нравилась...

Светлана прикоснулась обеими руками к тяжелому пучку волос на затылке, на мгновение замерла, как бы решая, какую выходку выкинуть.

— Прежняя вам больше по сердцу? Что ж, вот шпильки выдерну... — Глаза дерзкие, с двусмысленным взглядом наивного провокатора, которому через мгновение станет мучительно боязно: что же это я наделала со своим нечаянным вызовом.

Светлана и вправду смущенно глянула на дверь и тут же сникла: нашла время и место для шуток. Внимательно оглядела кабинет, грустно покачала головой:

— Давно я здесь не была.

Подошла к окошку, чтобы отворить пошире полуоткрытую форточку. Соколов улыбнулся: перед ним была она, его любимая женщина, на миг раскованная, как-то по-домашнему непосредственная. Тянулась к форточке, а Соколов представлял — к нему она тянется, да вот ощутить невозможно, будто в чем-то повторила, что видел не один раз во сне, потому и замер на месте, как бы страшась пробуждения.

До форточки не достать. Однако что-то заставляло Светлану до нее дотянуться, время выигрывала, что ли. И уж совсем не ждала от себя, что вдруг решится снять сапожок. Молнию расстегивала судорожно, а сапожок сняла торопливо, с тревогой поглядывая на дверь, встала на стул и распахнула форточку. Спрыгнула со стула, суетливо надела сапожок, смешно сморщила нос, закусила губу: молния не застегивалась.

Анатолий Петрович тихо засмеялся:

— Вот незадача...

Молния наконец застегнулась. Светлана глянула на дверь с озорным выражением грешницы, очень довольной, что рискованная проделка осталась безнаказанной.

— Слава богу, никто не вошел. — И опять